Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

Собеседник выдержал паузу, внимательно наблюдая за мной, а затем добавил:

— Разумеется, подобная услуга заслуживает достойной компенсации. В обмен на проведение этой кампании я готов предоставить вам право на полномасштабное промышленное производство пороха, артиллерии и боеприпасов — с официальным признанием этого права Московским Бастионом.

Это была серьёзная награда. Очень серьёзная. До сих пор монополия на производство стратегических военных материалов принадлежала исключительно Бастионам. Они ревностно охраняли эту привилегию, подавляя любые попытки независимого производства торговыми санкциями, а порой — загадочными смертями излишне предприимчивых князей. На небольшое кустарное производство в рамках одного острога перед Гоном могли закрывать глаза из прагматических соображений, но масштабировать подобное дело без благословения крупных игроков означало подписать себе смертный приговор.

Голицын предлагал снять это ограничение. Официальное признание Московским Бастионом моего права на военную промышленность защитило бы меня от претензий других Бастионов или, по крайней мере, сделало бы эти претензии политически затратными.

Я взвесил предложение со всех сторон, отмечая очевидные преимущества. Независимое производство боеприпасов решило бы одну из главных стратегических проблем моего княжества — зависимость от внешних поставок в критические моменты. Победоносная война расширила бы мои территории и ресурсную базу. Устранение Терехова избавило бы от врага, который уже дважды пытался мне навредить. Не говоря уж о том, что сам Ростислав Владимирович изрядно замарался теми шарашками, где вели опыты над людьми, и этим точно заслужил смерть.

Однако минусы были не менее весомыми.

Первый и главный я не мог озвучить вслух. Тяжёлое магическое истощение на время превратило меня из сильнейшего мага княжества в тень самого себя. Три четверти силы потеряно, доступны лишь базовые заклинания, и даже они даются с трудом. На восстановление уйдёт минимум месяц. Как ни крути, я был острием копья своей армии. Без моего полноценного участия в сражениях потери будут несравнимо выше, а победа — более труднодостижимой. Вести войну в таком состоянии означало либо скрывать свою слабость от собственных людей, рискуя быть разоблачённым в самый неподходящий момент, либо признать её и подставить под удар тех, кто привык полагаться на мою силу.

Второй аргумент касался репутации. Если я развяжу войну против Мурома без веского повода, меня будут воспринимать точно так же, как воспринимали Сабурова, когда тот напал на мой Угрюм. Агрессор без законных оснований, хищник, пожирающий соседей при первой возможности. Моя репутация пострадает, а репутация — это валюта, которую нельзя восстановить простым указом. Терехов, при всей его мерзости, формально не совершил против меня военных действий. Провокация на балу, интриги, клевета — всё это серьёзные проступки, но недостаточные для объявления войны по законам Содружества. Мне нужен веский casus belli, чтобы начать кампанию и выглядеть в своём праве.

Третий аргумент был ещё болезненнее. Если я соглашусь провести войну по указке Голицына, меня начнут воспринимать как наёмника, цепного пса московского князя. Это нанесёт удар по моей репутации независимого правителя, показав наблюдателям — иным княжествам и князьям, — что я зависим от Голицына и действую по его указке. В политике восприятие часто важнее реальности. Стоит мне один раз выступить в роли чужого инструмента, и этот ярлык будет преследовать меня годами. При всём уважении к Дмитрию Валерьяновичу, суть его предложения сводилась к простой формуле: моими руками он выгребает каштаны из огня, а я несу все риски — военные, репутационные, людские.

Четвёртый довод касался внутренней стабильности. Моё княжество не так давно пережило войну с Владимиром и Гавриловым Посадом. Люди устали, потрачены значительные ресурсы, армия нуждается в пополнении, отдыхе и перевооружении. Новая война через три недели означала бы бросить измотанные войска в очередную мясорубку без передышки. Даже самые преданные солдаты имеют свой предел выносливости.

И наконец, пятый аргумент был сугубо практическим. Мне предстояло разобраться с последствиями операции против Гильдии: допросить пленников, проанализировать захваченные документы, выстроить стратегию дальнейшего противостояния с Соколовским. Война на два фронта — против Мурома и против Гильдии одновременно — распылила бы мои силы и внимание в худший возможный момент.

— Ваше предложение лестно, — произнёс я после долгого молчания, — и награда более чем щедрая. Однако я вынужден отказаться.

Голицын не выказал удивления. Его лицо осталось непроницаемым, лишь едва заметное напряжение мышц у глаз выдало, что он внимательно слушает.

Я изложил свои доводы — все, кроме первого, касавшегося магического истощения. Голицын выслушал всё это с каменным лицом, лишь изредка едва заметно кивая, принимая тот или иной аргумент.

— Ваши слова разумны, — произнёс он без тени обиды в голосе. — Я не стану настаивать. Возможно, обстоятельства изменятся, или же Терехов сам даст вам достаточный повод для войны. Этот человек обладает настоящим талантом создавать себе врагов.

В этом деле я мог бы дать ему фору…

Повисла короткая пауза, после которой тон беседы сместился к более лёгким темам.

— Кстати говоря, — произнёс Голицын, — как там осваивается кронпринц Сигурд в ваших землях? Он собирался навестить Угрюм.

— Он уже там, — ответил я. — Привыкает к нашей жизни. Насколько я понимаю, принц намерен задержаться на некоторое время.

— Чтобы быть ближе к Василисе, — это не было вопросом.

— Полагаю, да.

Собеседник позволил себе едва заметную улыбку — первую за весь разговор.

— Она заслуживает счастья. После всего, через что прошла моя дочь… Если северянин сможет дать ей это счастье, я не стану возражать.

— Сигурд — достойный человек, — сказал я, и это была чистая правда. — Эрикссон из тех людей, на которых можно положиться в бою. А это, на мой взгляд, лучшая характеристика для мужчины.

— Верно, — согласился князь. — Что ж, не смею вас больше задерживать, Прохор Игнатьевич. У вас впереди долгая дорога, а у меня — очередное заседание Боярской думы.

Мы поднялись одновременно и обменялись рукопожатием.

— Благодарю за предложение, Дмитрий Валерьянович, — произнёс я. — И за откровенность. Когда появятся результаты анализа документов Гильдии, я немедленно передам вам копии.

— Буду ждать, — кивнул он. — Удачной дороги, князь.

Секретарь проводил меня через анфиладу залов к выходу. Уже на пороге я обернулся и бросил последний взгляд на массивную дверь кабинета. За ней остался человек, который только что предложил мне войну в обмен на промышленную независимость.

Хорошее предложение. Щедрое.

Но не сейчас. Не в моём нынешнем состоянии. И не без достойного повода.

Терехов глуп и упрям, сказал Голицын. Такие люди рано или поздно сами дают своим врагам верёвку, чтобы их повесили. Оставалось лишь ждать.

* * *

Глеб Аристархович Чернышёв стоял у северных