Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

Кронпринц двинулся за ней, но ещё раз оглянулся на площадь. На строительные леса и работающих людей. На дозорных на стенах и патрульных на улицах. На детей, играющих у фонтана, и купцов, торгующих в лавках.

Он приехал сюда, чтобы быть ближе к женщине, которая тронула его сердце. Но теперь понимал, что нашёл нечто большее.

* * *

Настоящее

Угрюм праздновал.

Ярослава стояла у крыльца перестроенного дома воеводы, ставшего солидным каменным жилищем князя, наблюдая за тем, как центральная площадь острога наполнялась людьми. Новость о помолвке «воеводы», как до сих по привычке называли Прохора, разнеслась быстрее ветра. Информация из Эфирнета разлетелась ещё до возвращения княжеского кортежа, но сперва не было времени на празднества: Прохор укатил в Гаврилов Посад, она отправилась с ним, потом были дела, отчёты, совещания. Теперь же, на четвёртый день после возвращения из Москвы, весь острог готовился отметить это знаменательное событие.

Площадь преобразилась за считанные часы. Длинные деревянные столы, застеленные льняными скатертями, выстроились в несколько рядов. Ярослава отметила, что угощение было простым, но обильным — не изыски дворцовых поваров с их многоэтажными кулинарными конструкциями, а то, чем Угрюм по праву гордился: копчёная дичь из окрестных лесов, рыба из местных рек, хлеб из собственной пекарни, пироги с разнообразной начинкой и янтарный мёд с пасеки отца Макария. Факелы и магические светильники уже разгоняли вечерние сумерки, отбрасывая на лица собравшихся тёплые золотистые отблески.

Впрочем, Угрюм уже давно перестал быть захолустной деревней. За соседним столом расположились купцы из торгового квартала — в добротных кафтанах, с золотыми цепочками часов на жилетах. Чуть поодаль степенно беседовали чиновники из переехавших Приказов, а у фонтана Ярослава заметила нескольких молодых аристократов, перебравшихся в Угрюм в поисках возможностей, которых не сыскать в перенаселённых столицах. Город рос, и вместе с ним росло его общество — но здесь, на этой площади, купеческий сын чокался кружкой с кузнецом, а боярский отпрыск без тени смущения слушал байки старого охотника.

Прохор коснулся её локтя.

— Готова?

Засекина кивнула, хотя внутри что-то сжималось от непривычного волнения. На балах знати она точно знала, чего ожидать: расчётливых взглядов, оценивающих её родословную и состояние, вежливых улыбок, за которыми скрывались интриги и расчёт. Здесь же всё было иначе, и именно эта непредсказуемость заставляла её нервничать больше, чем любое светское мероприятие.

Они вышли к народу вместе, и Ярослава сразу отметила отсутствие привычных церемоний. Никакого глашатая, объявляющего их титулы, никакого церемониймейстера, выстраивающего порядок приветствий. Просто двое — князь и его будущая невеста — спустились с крыльца и направились к столам, где уже собрались жители острога.

Борис первым поднял глиняную кружку. Его загорелое лицо светилось искренней радостью, когда он заговорил:

— За княгиню! — голос командира дружины разнёсся над площадью. — За ту, что дралась рядом с нами на стенах, когда Бздыхи шли тысячами!

Толпа подхватила тост с энтузиазмом, который Ярослава никак не ожидала. Она замерла, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Десятки лет она привыкала к холодным расчётливым взглядам аристократов, к шёпоткам за спиной о «наёмнице» и «изгнаннице», к тому, как при её появлении дамы прикрывали рты веерами, обмениваясь многозначительными взглядами. Здесь же на неё смотрели совершенно иначе — с искренними улыбками люди, которые видели её в бою и уважали не за титул или родословную, а за дело.

Она ощутила тёплое прикосновение к руке и обернулась. Старая травница Агафья, сухонькая женщина с морщинистым лицом и неожиданно цепким взглядом, подошла к ней и взяла за обе ладони. Её пальцы были шершавыми от работы с травами, но удивительно тёплыми.

— Наш князь долго один был, — произнесла старуха негромко, но отчётливо, глядя Ярославе прямо в глаза. — Мы за него тревожились, знаешь ли, доченька. Хорошо, что теперь рядом будет кто-то, кто его понимает.

Ярослава не знала, что ответить. Слова застряли где-то на полпути, и она лишь молча сжала руки старухи, чувствуя, как что-то внутри её — какой-то давно выстроенный барьер — даёт трещину. Агафья понимающе кивнула и отступила, уступая место другим.

Мельник Степан, грузный мужчина с лукавыми глазами, поднялся со своего места и провозгласил тост за процветание княжеской семьи и всего острога. Его голос был торжественным, но в нём слышалась та же искренность, что и в словах Бориса.

Следом встал кузнец Фрол — широкоплечий, с руками размером с хороший окорок. Его тост заставил Ярославу вспыхнуть:

— За крепкий дом и здоровых детей! — прогудел он, поднимая кружку. — Чтоб в доме воеводы никогда не смолкал смех ребятни, а?

Жар залил щёки Засекиной, и она почувствовала, как предательски горят уши. Краем глаза она заметила, что Прохор прячет усмешку в кружке с медовухой, и это почему-то только усилило смущение. Она, командир ратной компании, прошедшая сотни битв, воин, которого уважали и боялись, краснела от простого пожелания детей, как девица на выданье.

Захар, управляющий острогом, произнёс свой тост степеннее — за мудрость будущей княгини, которая будет помогать князю в делах правления. Старик говорил так, как говорят о своих — без лести, но с искренним почтением.

Заиграла музыка. Не придворный оркестр с его вышколенными музыкантами и выверенными партитурами — местные умельцы с гуслями, дудками и бубнами завели незнакомую Ярославе мелодию. Кто-то из толпы затянул песню, и голоса подхватили её, сплетаясь в хор, немного нестройный, но удивительно душевный.

Ярослава наблюдала за всем этим, и странное чувство разрасталось в груди. Она вспомнила московский бал — блеск люстр, отражавшийся в паркете, безупречно одетых гостей с безупречно пустыми улыбками, музыку, которая звучала красиво, но не трогала сердце. Там она была княжной Засекиной, изгнанницей с громким титулом и пустым кошельком, наёмницей, которую терпели лишь потому, что она пришла с Платоновым. Здесь же…

Прохор наклонился к ней, и его дыхание коснулось её уха:

— Совсем не похоже на московский бал, верно?

Она повернула голову, встретившись с его взглядом. В глазах княжны блестело что-то, чему она не хотела давать названия. Не слёзы, просто влага, которая появляется, когда смотришь на огонь слишком долго.

— Лучше, — ответила она, и собственный голос показался ей непривычно хриплым. — Намного лучше!

Прохор молча взял её руку и сжал. Жест был простым, но от него по телу разлилось тепло, которое не имело ничего общего с факелами или выпитым медовухой.

Ярослава смотрела на площадь — на людей, которые смеялись, пели и поднимали кружки за её здоровье, на детей, бегающих между столами,