Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков

Выбор владыки Николая мало у кого нашел понимание. В России не в меру ретивые патриоты подозревали его в измене, в Японии — в шпионаже. Он оказался одним из трех российских подданных, оставшихся в Японии после объявления войны (двое других — русские семинаристы, приехавшие учиться в Токио незадолго до войны), несмотря на возможную угрозу своей жизни со стороны фанатиков-националистов. Справедливость требует сказать и о позиции японского правительства, которое в эти годы возглавлял известный нам генерал Кацура. По его распоряжению министерство внутренних дел в феврале 1904 года разослало всему синтоистскому и буддийскому духовенству страны следующий циркуляр: «Хотя дипломатические отношения с Россией прерваны, по отношению к отдельным гражданам противной стороны не должно быть никакого чувства ненависти и вражды, особенно на религиозной почве». Нападения на православные храмы и дома священников-японцев тем не менее случались, поэтому в апреле последовал второй циркуляр, требовавший от должностных лиц «быть особенно строгими и бдительными», «употребить всю свою энергию в применении к охране спокойствия христиан и их друзей и действовать так, чтобы народ в своем поведении не разлучался с достоинством, приличествующим великой нации».

В конфликте с Россией Япония стремилась выставить себя передовой и просвещенной страной, воюющей против «империи кнута и погромов», поэтому любые антихристианские эксцессы могли серьезно повредить ее международному престижу. Никорай-до и духовная миссия в течение всей войны находились под усиленной охраной полиции и даже солдат, «кабы чего не вышло». «Хранимые Божьим промыслом, — извещал в это время владыка Николай одного из своих корреспондентов, — мы без обиды пребываем в столь печальное для нас время. Японское правительство принимает все меры к тому, чтобы настоящая война не сочтена была за борьбу между язычеством и христианством и не имела никакого отношения к религии. Наши христиане везде живут мирно, верные своей церкви, а служащие церкви беспрепятственно совершают свое богослужение, хотя, нужно сказать, с весьма скудным успехом по проповеди». Насчет последнего он поскромничал: в 1904 году православие приняли 656 японцев против 720 в 1903 году, а общее количество православных в Японии за годы войны не убывало, а только прибавлялось, хоть и медленно (28 397 человек в 1903 году, 28 597 в 1904 году, 28 920 в 1905 году).

Примечательная деталь: в военное время епископ Николай демонстративно отдавал все свои письма на почту незапечатанными, чтобы его не могли ни в чем заподозрить. Дело в том, что в декабре 1903 года, перед самой войной, некий мелкий чиновник — неясно, аферист, сумасшедший или провокатор — предложил ему… купить важные государственные секреты. Владыка немедленно сообщил в полицию. Но и это не спасло его от нападок шовинистов, советовавших православным японцам срочно сменить «непатриотическое» вероисповедание.

Тринадцатого марта 1904 года тиражом 2000 экземпляров было опубликовано второе окружное письмо епископа Николая к пастве, разосланное не только по приходам, но японским должностным лицам и в редакции газет. Здесь он выразился еще более решительно, отвечая на кампанию националистической прессы: «О вас говорят, будто вы, православные, зависимы от русского императора, который будто бы есть глава православной церкви, и потому заподозривают вашу искренность в служении вашему собственному императору и вашей стране. Какое ложное понятие о православной церкви! И какое страшное подозрение основано на этой лжи!.. Началась война с Россией — и православные (заметьте, не сказано, какой национальности. — В. М.) усердно молятся о даровании победы своему императору, с одушевлением провожают своих воинов на войну. Воины с энтузиазмом идут, испросив благословение и молитв у своих священников, чтобы Бог помог им безукоризненно исполнить свой долг относительно отечества… Не ясно ли как день, что православие не только не вредит патриотическому служению своему отечеству, а, напротив, возвышает, освящает и тем усиливает его?»

Если бы это письмо попало в российскую прессу, у владыки наверняка были бы неприятности политического характера. Но Царя Небесного он всегда ставил выше любого царя земного, а потому не страшился никаких испытаний. И, обладая от природы острым умом, не питал ура-патриотических иллюзий относительно происходящего на родине, хоть и не был там четверть века. Вот лишь несколько фрагментов из его дневников — откровенных, выстраданных и горьких:

«А ты, мое бедное Отечество, знать, заслуживаешь того, что тебя бьют и поносят. Зачем же тобой так дурно управляют? Зачем у тебя такие плохие начальники по всем частям? Зачем у тебя мало честности и благочестия? Зачем ты не привлекаешь на себя любовь и защиту Божью, а возбуждаешь ярость гнева Божия? Да вразумит тебя, по крайней мере, бедствие нынешнего поражения и посрамления. Да будет это исправляющим жезлом в руках Отца Небесного!» (29 февраля 1904 года).

«Бьют нас японцы, ненавидят нас все народы. Господь Бог, по-видимому, гнев Свой изливает на нас… Да и заслуживает ли Россия в самом деле милости Божьей? Дворянство наше веками развращалось крепостным правом. Простой народ веками угнетался тем же крепостным состоянием и сделался невежествен и груб до последней степени. Служилый класс и чиновничество жили взяточничеством и казнокрадством, и ныне на всех степенях служения — поголовное, самое бессовестное казнокрадство везде, где только можно украсть. Верхний класс — коллекция обезьян — подражателей и обожателей то Франции, то Англии, то Германии и всего прочего заграничного. Высший и интеллигентный классы поголовно растлены безверием и крамолой. Духовенство — много ль в нем ценного в очах Божьих?.. И при всем том мы — самого высокого мнения о себе: мы только истинные христиане, у нас только настоящее просвещение, а там — мрак и гнилость. А сильны мы так, что шапками всех забросаем. Только сотвори, Господи Боже, чтобы это было наказующим жезлом Любви Твоей! Не дай, Господи, вконец расстроиться моему бедному Отечеству! Пощади и сохрани его!» (31 июля и 1 ноября 1904 года).

«Тоска давит», «перо падает из руки» — в дневниках конца 1904 года такие записи нередки. Но вскоре у епископа Николая появилась новая паства — пленные русские — и новые заботы, прогнавшие прочь «дух уныния». Власти не разрешили ему выезжать из Токио до конца боевых действий, но не ограничивали его переписку и позволили священникам-японцам, знающим русский язык, отправиться в лагеря для военнопленных. Через них владыка посылал соотечественникам книги, причем не только церковные, но художественные и учебные, деньги и вещи, включая чай и сигары для офицеров: не будучи святошей, он понимал, что одним душеспасительным чтением сыт не будешь. Поначалу министр иностранных дел Комура подумывал о том, чтобы через нейтральные страны пригласить православных священников для их окормления, но японская церковь справилась