История, оперенная рифмой - Натан Альтерман

на себя функцию подготовки подростков к воинской службе. Превратившись в официальную структуру, движение постепенно обросло бюрократией и утратило романтический флер, которым оно было окутано в годы подполья и Войны за независимость. Нередко армия использовала отряды «Гадны» для всевозможных работ, в том числе в рамках общенациональных проектов (лесопосадки, прокладка дорог, строительство военно-инженерных сооружений и проч.). Нельзя сказать, что это способствовало большой популярности движения среди молодежи. Тем не менее «Гадна» просуществовала до начала 1990-х годов, когда была распущена (в целях экономии средств) по решению начальника Генштаба Эхуда Барака.

Стихотворение «Нун» (נון) было опубликовано 15.04.1949 в газете «Давар».

В древней области Гошен[25], Мицра́им,

в хороводе бесчисленных лун,

как и весь его род, презираем,

жил еврей по прозванию Нун.

В книге Шмот он был малою тенью

меж словами Пифо́м и Раамсес[26].

Он не ждал ни чудес, ни знамений:

не положено рабству чудес.

Под господским ярмом перекошен,

равнодушен, покорен, устал,

Нун тащил свою тяжкую ношу

и вообще ни о чем не мечтал.

И все тем же бессмысленным взглядом

на прощанье окинув свой дом,

он пошел, как скотина, за стадом,

когда стадо пошло за вождем.

А вокруг бушевали знаменья,

и Вселенная, встав на дыбы,

разверзала основы Творенья

на изломе всемирной судьбы.

Ну, а Нун даже Чермное море,

что на два развалилось горба,

миновал так же тупо, не споря,

с той же тусклой гримасой раба.

Самых тяжких страданий вериги

не мешали овечьей душе…

Он тянул свою лямку по Книге —

до главы «И воспел Моше…»

Загремела над морем песня,

как оркестр в сотню тысяч струн.

Но, наверно, всего чудесней,

что прозрел в тот момент и Нун.

Он припомнил солому и глину,

свист бича над своей головой,

и рубцы, испещрившие спину,

вдруг заныли, срываясь в вой.

Вспомнил знаки небес огневые,

вспомнил жуткие кары Суда,

и тогда лишь он понял впервые,

отчего расступилась вода.

И гордясь этим знанием умным,

потрепал по затылку сынка,

что звался Йеѓошуа Бин-Нуном[27]

и в «Гадну» был записан пока.

А над ним среди букв и главок

благосклонно сияла луна

в предвкушеньи событий главных,

для него и для нас — одна.

IV.

Уволенный гимн

Тема этой главы — отношения между сионистами Эрец-Исраэль и Советским Союзом в период мандата и в первые годы независимости Израиля. Сталинский режим с открытой враждебностью относился к сионизму и его приверженцам внутри СССР. Почти сразу после установления советской власти большевики организовали широкую кампанию по физическому уничтожению богатейшей ивритской культуры, которая успела к тому времени пустить корни на российской земле (а по количеству издательств, школ и культурных учреждений на иврите Россия существенно превосходила тогда даже Эрец-Исраэль). Иврит был объявлен «языком раввинов и лавочников» — в противоположность «пролетарскому» идишу (впрочем, последнему это не помогло: после войны были истреблены и идишские писатели-соцреалисты). Большевики закрыли ивритские издательства, типографии, учебные заведения и спортивные общества, изгнали из страны знаменитый московский театр «Габима», бросили в застенки ЧК школьных учителей, запретили изучение иврита в любой его форме… Понятно, что и об алие советские евреи могли только мечтать — да и то не вслух. Такая ситуация сохранялась все годы советской власти — вплоть до ее крушения в начале 90-х годов XX века.

Но внешняя политика СССР в отношении сионизма и Израиля выглядела не столь однозначно. Преимущественно ориентированная на арабов, эта политика время от времени диаметрально меняла свою направленность (достаточно вспомнить голосование в пользу программы раздела Эрец-Исраэль на сессии ООН от 29 ноября 1947 года и последующую продажу сионистам трофейного чехословацкого оружия). Основываясь на этих периодических, вроде бы нелогичных, флуктуациях, некоторые современные авторы едва ли не приписывают Советам главную заслугу в образовании Израиля: «Если бы не Сталин — не было бы и вас!» Только вот такая точка зрения весьма далека от истины — подробно история «внезапного» (и весьма кратковременного) изменения проарабской позиции Кремля рассматривается в одном из очерков в приложении.

Отношение сионистов ишува к СССР и «солнцу народов» товарищу Сталину было также весьма неоднозначным и менялось с течением времени. Не только крайне левые, но и умеренные социалисты-сионисты долго видели в Советской России идеологический образец и пример для подражания, а на Сталина разве что не молились. Это безусловное обожание сменилось кратковременным периодом горестного недоумения после пакта Молотова-Риббентропа, превратившего СССР в фактического союзника нацистской Германии. Но нападение Гитлера на Советский Союз 22 июня 1941 года разом вернуло висящим в кибуцных столовых портретам Сталина прежнюю ауру великого вождя. В последующие годы войны поддержка СССР, на чью долю действительно выпала главная тяжесть борьбы с фашизмом, стала в Эрец-Исраэль всеобщей и безоговорочной.

Пик любви к Советской России пришелся на 1947–1948 годы — период, когда ишуву была оказана вышеупомянутая поддержка. Тем сильнее стало наступившее вскоре разочарование: убийство Михоэлса, расстрел членов Еврейского антифашистского комитета, антисемитские кампании в «странах народной демократии», «дело врачей» и проч. Приведенная здесь подборка переводов из «Седьмой колонки» Натана Альтермана во многом отражает эту непростую динамику.

Телеграмма Хабада

Этот перевод приводится здесь специально для того, чтобы продемонстрировать катастрофическую степень непонимания советской реальности — непонимания, царившего в те годы среди всей западной либеральной общественности, частью которой ощущали себя культурные круги Эрец-Исраэль. Альтерман — надо отдать должное его честности — не побоялся включить это стихотворение в книгу «Седьмая колонка», невзирая на то, что из ряда вон выходящая наивность этого текста стала ясна автору уже несколькими годами позже. В самом деле, нет ничего более далекого от советской действительности, чем изображенная здесь сусальная картина.

Интеллигентный военный цензор, благосклонно выслушивающий славословия в адрес религиозной еврейской организации, «гвардеец Шнеерсон», гордо оповещающий сотрудника НКВД о своей верности иудейским ценностям, и прочие несуразности заставляют современного читателя предположить, что перед ним едва ли не пародия. Но в том-то и дело,