История, оперенная рифмой - Натан Альтерман

была принята большинством голосов, но, к сожалению, не помогла (как, впрочем, и остальные, гласные и негласные, протесты мирового еврейства): «исчезнувшие» писатели Перец Маркиш, Лев Квитко, Давид Бергельсон, Ицик Фефер и их товарищи по Еврейскому антифашистскому комитету были расстреляны сталинскими палачами спустя семь с половиной месяцев, 12 августа 1952 года.

Осторожно-примирительный тон стихотворения наряду с искренним недоумением и возмущением по поводу сути вопроса, вынесенного автором в заголовок, кажется сейчас странным: разве в Израиле не было построено демократическое общество западного типа, свободное от подобных страхов и опасений? В том-то и дело, что нет — не было. Существующий сегодня уровень свободы мнений и высказываний (сам по себе отнюдь не максимальный) является результатом долгой и сложной борьбы за свободный характер израильского общества. Это теперь, в начале XXI века, тоталитарные убеждения (в форме левых, коммунистических, анархистских и подобных им людоедских взглядов) свойственны лишь незначительному проценту избирателей, но в первые годы существования Израиля ситуация выглядела совершенно иначе. Сталинистские силы (партии «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир», «Ахдут Ѓа-Авода», ПАКАП, МАКИ, МАПАМ и другие группы и объединения), целиком или большей частью ориентированные на Советский Союз, пользовались тогда серьезным общественным влиянием.

Вот как характеризует тот период известный израильский литератор Хаим Гури (пальмахник, боевой офицер, сам разделявший взгляды левой партии «Ахдут Ѓа-Авода»):

«[Партия] МАПАМ тогда была силой! 20 депутатов кнессета первого созыва! Она включала в себя „Ѓа-Кибуц Ѓа-Арци“, относящийся к партии „Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир“, большую часть другого кибуцного объединения „Ѓа-Кибуц Ѓа-Меухад“, многих рабочих из городов и сельскохозяйственных поселений (мошавов), лучших бойцов Войны за независимость, интеллектуалов, писателей и поэтов. Это был лагерь сионистов-социалистов в сердце молодой Страны Израиля — лагерь, который искал в те дни связь с коммунистическим движением, с революционным миром и всем сердцем желал стать частью этого мира. МАПАМ верила в сионизм, действующий совместно с Советским Союзом, а не против него».

По реакции израильских сталинистов на более чем невинную (учитывая обстоятельства) резолюцию писательской конференции хорошо заметно, что их целью было внедрение сугубо советских тоталитарных методов управления: умолчания, забвения, лживой пропаганды и постоянного «исправления» истории в требуемом духе. Протест Альтермана в тот период стал важной частью борьбы за умонастроения, за общественный облик новорожденного государства. Любопытен довод, которым поэт оправдывает свое право на «неудобный» вопрос: по мнению Альтермана, прояснение ситуации послужит лишь на пользу оплоту социализма — в то время как «умолчанье и взгляды косые», будучи «хуже самых тяжелых клевет и обид», выгодны лишь врагам Советской России (к которым сам автор никоим образом себя не причисляет).

Стихотворение «Почему запрещено спрашивать о судьбе еврейских писателей в России?» (?מדוע אסור לשאול על סופרים יהודים ברוסיה) было опубликовано 28.12.1951 в газете «Давар».

Что ж, давайте сегодня сметем со стола

провокации, ложь и доносы,

чтоб на сцене осталась, проста и светла,

лишь конкретная сущность вопроса.

Эти люди как будто пропали в дыму,

словно канули в темную Лету.

Испарились… — куда, отчего, почему? —

ни ответа, ни весточки нету.

Ну а кроме того, я никак не пойму:

эта тема у нас под запретом?

Отчего невозможен простейший вопрос

о судьбе запропавшего друга

без того, чтобы вызвать всеобщий психоз,

и плевки, и глумленье, и ругань?

Отчего тут же следует окрик: «Не смей!»,

будто помыслы наши нечисты,

будто прячем в мешке скорпионов и змей,

будто впрямь мы враги и фашисты…

Кто-то скажет: слова резолюции той

с выражением «гнева и боли»

были слишком резки — не совсем клеветой,

но, допустим, вмешательством, что ли.

Коли так, то признаем вину, господа,

поменяем слова и мотивы

и со всей осторожностью спросим тогда:

эти люди мертвы или живы?

Чтоб не приняли этот вопрос за нажим,

спросим шепотом, тихо и кратко,

не желая обидеть советский режим,

злобных чувств не питая украдкой.

Потому что, друзья, не бывает нигде,

чтобы пласт богатейшей культуры

вдруг исчез, словно камень в болотной воде,

словно брошенный в яму окурок.

Да и кто еще спросит о них, как не мы —

их коллеги по вере и слову?

Отчего ж мы бежим, как от черной чумы,

от вопросов прямых и суровых?

Тот, кого от таких разговоров знобит,

должен знать: для Советской России

хуже самых тяжелых клевет и обид

умолчанье и взгляды косые.

Тем, кто честен, негоже таить и скрывать —

мы обязаны этот вопрос задавать!

Параду невест

Перед нами — одно из стихотворений, написанных Альтерманом под впечатлением статьи Мордехая Бентова (бессменного депутата кнессета первых пяти созывов, министра и одного из ведущих идеологов партии МАПАМ) в газете «Аль Ѓа-Мишмар». В этой программной статье Бентов, в частности, писал: «Революция — это вам не парад невест. Она жестока, она подозрительна. Она требует жертв — в том числе и невинных, как бы тяжело ни было это слышать. Но при всем возмущении беззакониями, которые временами сопровождают ее, еще никому не удавалось изобрести революцию без сучка без задоринки».

Откровенный цинизм этой статьи настолько поразил Альтермана, что он не смог ограничиться одним стихотворением и впоследствии еще не раз возвращался к этой теме. Возможно, именно летом 1952 года кардинально поменялось общественное мировоззрение поэта.

Стихотворение «Параду невест» (למצעד הכלולות) было опубликовано 3.06.1952 в газете «Давар».

О герой-санкюлот, якобинскую весть

огласивший публично и звонко:

революция, мол, не парады невест,

не отрада овечьей душонки.

Что ответить ему? Мы всегда смущены

пред бойцом в портупее и коже…

Революции жертвы, выходит, нужны —

в том числе и невинные тоже.

Но смущение наше еще возросло,

когда тот же оратор приятный

обещал нам, что в будущем это число

будет только расти, вероятно.

Он поддержит всегда без дальнейших словес

каждый случай расправы опричной —

при условии, правда, что этот эксцесс

не коснется оратора лично.

Поразителен все-таки этот забег