История, оперенная рифмой - Натан Альтерман

не только чисто финансовое, но и показательно-моральное значение, он продолжается до сих пор, хотя многие полагают, что Израиль благодаря своей высокой кредитной репутации сегодня не очень нуждается в займах, да и процент, выплачиваемый по этим облигациям, непомерно высок в нынешних финансовых обстоятельствах.

Иными словами, госзаймы уже не слишком актуальны в наши дни — в отличие от стихотворения Альтермана, написанного хотя и по этому поводу, но совсем-совсем о другом…

Стихотворение «Долги Страны» (חובות המדינה) было опубликовано 2.03.1951 в газете «Давар».

Она все вам вернет — по счетам и распискам —

до последней монетки, гроша не зажав, —

всем евреям Нью-Йорка, Чикаго и Фриско,

и Панамы, и Чили, и прочих держав.

Она все вам вернет — по гроссбухам и свиткам —

доброта подаяния ей не нужна.

Разве нам от евреев положена скидка?

Да с чего это вдруг? Да какого рожна?

Соплеменники, ваша поддержка бесценна —

в обстоятельствах рынков таких дорогих,

несмотря на процент и растущие цены,

вы ей дали едва ли не больше других…

Ну а те, кто в ее проживают границах, —

не волнуйтесь: вас тоже уважат вполне!

Вам и вашей семье возвратится сторицей

все, что вы одолжили на время Стране.

Что бы вы ни держали — перо или гайку,

кто бы ни были — клерк, фрезеровщик, игрок,

агитатор, кассир или домохозяйка,

или даже поэт — автор этих вот строк,

импортер, экспортер, постовой, вышибала

и шофер, и рыбак, и валяльщик сукна —

без сомнения, всем вам Страна задолжала

и в долгу как в шелку перед вами она.

Нет, пока что должница еще не под стражей,

не предъявлен суду документ закладной,

только шепот все громче, намеки все гаже,

а на улицу выйдет — шипят за спиной.

Но она все вернет — по счетам и распискам —

до последней монетки, гроша не зажав, —

кредиторам Нью-Йорка, Чикаго и Фриско,

всем евреям Страны и далеких держав.

Всех она соберет в день святой и погожий —

соберет и приступит к раздаче долгов,

и Творец ужаснется и скажет: «О боже,

в этом море людском не видать берегов!»

Но она промолчит — только глянет за спины,

где лежат, наплевав на раздач торжество,

те, кому не должна ни гроша, ни полтины,

те, кто отдал ей жизнь, не прося ничего.

Ужасная оговорка

Еще одно выступление, теперь уже на заседании Всемирного еврейского конгресса[37], стало поводом для написания нижеследующего саркастического текста. Вышло так, что президент Конгресса (по-видимому, Нахум Гольдман) осмелился заявить, что евреям диаспоры желательно было бы совершить алию в Израиль. Эти неосмотрительные слова (вообще-то Гольдман всегда считал, что сильная диаспора — необходимое условие для существования сильного Израиля) вызвали настоящую бурю в еврейской прессе за пределами Эрец-Исраэль.

На эту бурю и откликнулся Натан Альтерман. Читая стихотворение, не веришь, что оно написано более шести десятилетий назад. Ведь примерно такую же гневную реакцию вызвали схожие слова главы правительства Израиля, сказанные в 2015 году в адрес евреев Франции и Дании после нападений, совершенных исламскими террористами на еврейские учреждения этих стран…

Стихотворение «Ужасная оговорка» (פליטת הפה הנוראה) было опубликовано 28.08.1953 в газете «Давар».

Незаметно промчались недели,

сгладив чувств и речей остроту —

не припомнить ли нам, в самом деле,

оговорку прискорбную ту?

Ту нахальную, грубую, злую,

как кистень из-под вражьей полы,

что мгновенно, гневя и волнуя,

опрокинула в зале столы.

Оговорка — с трибуны конгресса!

Из самих председательских уст!

В нарушение всех политесов,

всех законов, потоптанных вхруст!

Чин по чину, манишкой белея

пред евреями разных земель,

он вдруг ляпнул, что лучше б евреям

перебраться уже в Исраэль!

Это ж надо такое сморозить!

Кто позволил ему, наглецу,

этим словом по нервам елозить,

как наждачным листом по лицу?!

Он и сам-то не рад, несомненно,

но слетело — назад не подашь,

не уймешь этой ярости пену,

не проймешь этот праведный раж.

Вся диаспора сдвинулась с места —

осудить председательский ляп:

каждый спикер спикует протесты,

каждый деятель требует кляп.

И строчат журналистские перья,

и грохочет раскатистый гам,

и зовут на подмогу поверья,

и взывают к научным богам.

Разверзаются гнева пучины:

не замай, мол, не трогай, не смей!

И рычат, аки лева, мужчины,

и фемины шипят, аки змей.

И представьте: весь этот бедлам —

за два слова, с грехом пополам…

Ну а мы в нашем маленьком крае,

когда шторм, слава Богу, утих,

лишь испуганно пот утираем

с бледных лбов сионистских своих.

Утираем и шепчем устало,

приминая всклокоченный чуб:

Вот ведь горе-то… как их достало

это слово, слетевшее с губ…

Как же дяденька так лопухнулся?

Как довел до такой кутерьмы?

Не иначе как кто-то свихнулся —

то ли он, то ль они, то ли мы…

Козленок из Агады

Это чудесное стихотворение, написанное в уже знакомом нам «пасхальном» жанре, было опубликовано в канун Песаха 1944 года, в разгар Катастрофы. Незадолго до этого в Венгрию вошли войска вермахта, и Эйхман приступил к планомерному уничтожению полумиллиона венгерских евреев. На фоне этих зловещих событий Альтерман обращается к последней страничке пасхальной Агады — традиционной арамейской песенке «Хад гадья» («Один козленок»), пением которой обычно завершается долгая праздничная трапеза. Герои этой немудреной песенки — безымянный еврейский папа и крошечный козленок, которого папа купил на рынке за два зуза[38].

Под повторяющийся рефрен — «козленок, козленок, купил