История, оперенная рифмой - Натан Альтерман

его папа за два зуза» — разворачивается, вернее, нарастает как снежный ком, история: дикий кот съедает козленка, собака загрызает кота, палка побивает собаку, огонь пожирает палку, вода заливает огонь, бык выпивает воду, мясник режет быка, ангел смерти забирает мясника, и, наконец, Всевышний поражает ангела смерти (который забрал мясника, который зарезал быка, который выпил воду, которая залила огонь, который пожрал палку, которая побила собаку, которая загрызла кота, который съел козленка, которого купил папа за два зуза…).

Конечно, можно с немалым основанием усмотреть в этом обращении Альтермана к последней песенке Агады еще не угасшую к тому времени надежду на Всевышнего, который, впрочем, не слишком спешил поразить ангела смерти, с немецкой педантичностью уничтожавшего все европейское еврейство — от младенцев до стариков. Но, с другой стороны, Всевышний и ангел смерти не упоминаются в стихотворении вовсе: его главными и единственными героями с начала и до конца остаются папа и козленок, который куплен, как видно, исключительно для детской забавы, поскольку не годен пока ни для чего другого. Эта невинная простая картинка закономерно (как утверждает Альтерман) помещена на последнюю страницу Агады — ведь именно ею и должен завершиться процесс исправления мира. Именно она, олицетворяющая тихое семейное счастье, покой и детскую радость, является конечной целью всех мировых усилий, единственным оправданием невыносимых мук, бесчисленных жертв и неописуемых страданий.

Стихотворение Альтермана, таким образом, звучит как обещание этого безмятежного счастья в мире огня, смерти и дымных столбов, вздымающихся из печей нацистских лагерей смерти. Скорее всего, так и следует трактовать две последние строфы. Без сомнения, главным содержанием пасхальной Агады вовсе не являются «кровь, и огонь, и столбы дыма»[39], но не зря ведь традиция учит нас, что жизнь всякий раз вносит в этот ежегодно читаемый текст конкретное содержание, имеющее сиюминутный уникальный характер. И что уж тут поделать, если конкретным содержанием 14-го дня месяца нисана 5704 года (7 апреля 1944 года по григорианскому календарю) были как раз черный дым, убийства и смерть…

Стихотворение (הגדי מן ההגדה) было опубликовано 7.04.1944 в газете «Давар».

Этот малый козленок за два медяка —

был он ростом не более кошки…

Ни на шерсть не возьмешь, ни под нож мясника —

тонкий хвостик, дрожащие ножки…

И не знали тогда ни мясные ряды,

ни купцы, ни скупцы, ни менялы,

что стоит рядом с ними звезда Агады,

занесенная жизнью в анналы.

Неизвестно, чем папу козленок привлек,

но еще, господа, неизвестней,

почему этот папа достал кошелек

и купил. А дальнейшее — песня.

Пела ярмарка песню тележных колес,

гладил девушек ветер нахальный,

ну а мимо шел папа и козлика нес —

в Агаду и на седер пасхальный.

С той поры там набилось кого только не —

по стишку, по словечку, по крошке…

Так, что папу с козленком прижали к стене —

то есть к задней, последней обложке.

Ну так что же? — смеется в ответ Агада, —

пусть стоят себе там на здоровье…

Я и так переполнена страхом Суда,

черным дымом, пожарами, кровью.

Но не зря, значит, идолы падали ниц,

разверзались моря и народы,

если папа с козленком с последних страниц

улыбаются счастью свободы.

Вдова предателя

Принято считать, что в Израиле нет смертной казни. Что единственным смертным приговором, оглашенным судом Израиля и приведенным в исполнение официальными представителями государства, был приговор Адольфу Эйхману, руководителю имперского проекта истребления европейского еврейства. Но это, увы, не так. Первой казнью в новейшей истории Государства Израиль стало убийство Меира (Миши) Тувианского, офицера «Хаганы» и инженера Электрической компании, который был расстрелян 30 июня 1948 года по обвинению в предательстве (за якобы шпионаж в пользу британцев).

В начале лета 1948-го в Иерусалиме было разгромлено несколько принадлежавших «Хагане» тайных мастерских по производству оружия, и служба контрразведки начала следствие. Подозрение пало на Тувианского — будучи служащим Электрической компании, он неоднократно контактировал с британскими властями в период мандата и представлял на их рассмотрение чертежи энергетической инфраструктуры города. В самом этом факте не было ничего особенного, поскольку в то время вопросами городской администрации ведали именно англичане. Кроме того, схема электросети не имела ничего общего с картой подпольных мастерских. Но начальник контрразведки Исер Беэри не стал вникать в подробности — для него оказалось вполне достаточно информации о том, что «Тувианский передал документы британцам».

30 июня Меира вызвали в Тель-Авив «на совещание», арестовали и стали допрашивать. Ошарашенному и сбитому с толку человеку, который не имел ни малейшего понятия, в чем именно его обвиняют, попросту не дали прийти в себя. Допрос длился недолго. Тувианский, 44-летний уроженец Ковно, совершивший алию в 1925 году, капитан «Хаганы», талантливый инженер, имевший к тому времени немалые заслуги перед Страной, был совершенно подавлен происходящим. На вопрос, передавал ли он британцам документы, Меир ответил утвердительно, что было расценено Исером Беэри и тремя его подручными как признание вины. Тувианского запихнули в машину и привезли к заброшенному зданию арабской школы в окрестностях деревни Бейт-Джиз (это строение сохранилось по сей день на территории кибуца Ѓарэль).

Там инженера втолкнули в один из классов, и он предстал перед тремя уже знакомыми ему следователями, превратившимися теперь в судей и прокуроров. Нечего и говорить, что защиты не было вовсе. Тувианского признали виновным и приговорили к расстрелу. Ему не позволили даже написать предсмертное письмо жене — просто вывели наружу, расстреляли и закопали тут же, у стены.

Жена казненного Елена забеспокоилась лишь на следующий день, когда Меир не вернулся из Тель-Авива. Несколько суток его судьба так и оставалась неизвестной — как жене, так и сыну-подростку. Узнав наконец о случившемся, Елена Тувианская немедленно начала борьбу за восстановление честного имени мужа. Долгое время эта борьба не имела успеха, невзирая на личное знакомство с Бен-Гурионом и многими командирами «Хаганы». Помогло Тувианским лишь то, что Беэри и его гвардия продолжали действовать теми же методами: несколько месяцев спустя в лесу на горе Кармель было найдено нашпигованное пулями тело некоего Али Касема — араба, работавшего на израильскую разведку. Его заподозрили в двойной агентуре и казнили уже без всякого суда, даже «скорого». Общественный резонанс в