История, оперенная рифмой - Натан Альтерман

в слепоте добровольной — бегущих на свет,

в немоте добровольной — к свободе…

Чрезмерная осторожность

Проходит еще полгода, и позиция Альтермана явно меняется в сторону ужесточения. Осуждающая интонация крепнет, сатира становится более хлесткой. Это стихотворение написано в связи с категорическим отказом сталинистской партии МАПАМ и ее газетного органа «Аль Ѓа-Мишмар»[30] поддержать петицию в защиту венгерских евреев и их права на репатриацию в Израиль. Упоминаемый в стихотворении «юбилей Золя» — полувековая годовщина со дня смерти французского писателя и публициста, прославившегося, среди прочего, знаменитой статьей «Я обвиняю», которая сыграла немалую роль в «деле Дрейфуса». Газета «Аль Ѓа-Мишмар» посвятила этому юбилею много места, обойдя молчанием куда более важные, с точки зрения Альтермана, вещи (такие как «дело врачей» и другие антисемитские эксцессы в странах Восточного блока).

Общий смысл доводов Альтермана пока еще остается прежним; он призывает говорить о существующих проблемах именно с дружеских позиций: «…трусость друзей в эти дни / пропаганде злейших врагов сродни». Но в скором времени, как мы увидим, изменится и этот мотив.

Стихотворение «Чрезмерная осторожность» (זהירות מופרזת במקצת) было опубликовано 21.11.1952 в газете «Давар».

1

Тсс! Не шумите, милочка…

Тише… не шу… не ще…

Будем ходить на цыпочках,

если ходить вообще.

2

Лучше об этом шепотом

или вообще молчком…

Кто там шагает топотом?

Левой!.. пардон… ничком!

3

Наши требованья — гранит!

Не уступим ни пядь, ни прядь!

Но гусей лишь дурак дразнит…

Для чего нам конфликт опять?..

4

Разобьем их не в прах — так в пух!

Остановим их за межой!

Только, братцы, не надо вслух:

как бы не услыхал чужой…

5

Как хотите, но этот страх

перед блоком советских стран

их рисует в таких тонах,

будто это злодей Аман.

Отчего бы иначе мы,

зная дел своих правоту,

были так постыдно немы,

были так послушны кнуту?

И выходит, что трусость друзей в эти дни

пропаганде злейших врагов сродни.

6

Если кто-то где-то попал в тюрьму,

без вины, без следствия, без причин,

отчего мы не рвемся помочь ему,

отчего мы шепчем, а не кричим?

Тиш-ш-ше, товарищ-щ-щи… пресса, ша!

Революцьонный держите шаг…

7

Но случается, нас одолеет кошмар,

и тогда, поднятия духа для,

публикует наш храбрый «Аль Ѓа-Мишмар»

целый лист… к юбилею Эмиля Золя.

Да, представьте себе — целый лист в печать!

И статьи, и портреты тоже!

Ведь Золя когда-то не смог смолчать —

мы почти на него похожи…

8

Я, бывает, братцы, не сплю всю ночь,

от обиды дыша со свистом:

мне Творец, увы, не хотел помочь,

не создал меня коммунистом…

Мне б хотелось тоже в вечной быть правоте,

без стыда и сомнений, как мамонты в мерзлоте…

9

Хорошо, что есть Запад, а то б на ком

вымещали с такой отрадой

унижений многих позорный ком,

что скормили нам за оградой?

Там, на Западе, хуже любой тюрьмы,

там печальна народов доля…

Вот уж где стесняться не станем мы!

Вот уж где наплюемся вволю!

Из песен борцов за светлое будущее

Это второе стихотворение из цикла, посвященного «Пражскому процессу» 1952–1953 годов (первая колонка, озаглавленная «Буря» и опубликованная неделей раньше, была посвящена соглашательской реакции руководства партии МАПАМ на начало процесса). В рамках этой чехословацкой ветви сталинской кампании против «безродных космополитов» 14 руководителей местной компартии (из них 11 евреев) во главе с Рудольфом Сланским были обвинены в контрреволюционной деятельности (а точнее — в «троцкистско-титоистско-сионистском заговоре на службе американского империализма»). Судебные заседания начались 20 ноября, а уже 3 декабря одиннадцать подсудимых основного процесса взошли на эшафот (были казнены через повешение); остальных приговорили к пожизненному заключению.

Суд сопровождался шумной антисемитской и антиизраильской кампанией. Особую пикантность происходящему, с точки зрения Израиля, придавало то обстоятельство, что на скамью подсудимых попали два израильских гражданина: бывший дипломат, бизнесмен Шимон Оренштейн и его родственник, один из активных функционеров партии МАПАМ, Мордехай Орен, бывший в Праге проездом в качестве специального корреспондента газеты «Аль Ѓа-Мишмар» — главного рупора сталинистов в Израиле. Их также признали виновными (после пыток оба «сознались» во всех инкриминируемых им преступлениях) и приговорили к пожизненному заключению.

После смерти Сталина всех выживших «преступников» отпустили (а впоследствии и реабилитировали). Мордехай Орен был освобожден одним из последних, в 1956 году. Вернувшись в Израиль, он опубликовал книгу, в которой подробно описывал арест, процесс и пытки, через которые ему пришлось пройти, и заявлял, что случившееся никак не повлияло на его преданность идеалам социализма.

Во время процесса (и вообще в течение всего периода борьбы с «безродными космополитами») реакция израильских сталинистов выражалась в смущенном молчании. Единственной формой протеста — если можно назвать это протестом — стало выражение сожаления по поводу «неуместной привязки» преступных троцкистов и космополитов (насчет их злодеяний у израильских коммунистов сомнений не имелось) к сионизму (вернее, к его левой ветви).

Справедливости ради следует заметить, что в рядах партии МАПАМ были примеры и другого поведения. Так, вышеупомянутый певец «Пальмаха» Хаим Гури написал протестное стихотворение «Песнь об узниках Праги» и зачитал его на собрании студентов — членов партии МАПАМ, после чего вынужден был предстать перед партийным судом. Суд под председательством Виктора Шем-Това (впоследствии генсека партии МАПАМ, депутата кнессета и министра) вынес поэту строгий выговор с предупреждением. В ответ Гури послал крамольный текст в редакцию «Маса» — литературного приложения к газете «Аль Ѓа-Мишмар». Однако редакторы приложения Аарон Мегед и Моше Шамир (известнейшие в будущем прозаики, столпы современной израильской литературы) не решились напечатать стихотворение. Гури удалось опубликовать этот текст лишь спустя четверть века (!), в 1980 году (в газете «Давар»).

Понятно, что если уж «свои»