История, оперенная рифмой - Натан Альтерман

что Альтерман, демонстрирующий, как правило, завидную проницательность и тонкое понимание происходящего, в данном случае обнаруживает ту же куриную слепоту, которая, будем справедливы, поразила в то время всю либеральную западную интеллигенцию.

Поводом для написания колонки послужила телеграмма из российского города Куйбышева, полученная тель-авивским отделением Хабада. 17 августа газета «Давар» рассказала об этом в заметке под заголовком «Лулавы и этроги для СССР», где среди прочего говорилось: «Габаи[28] синагоги Хабада в Тель-Авиве получили телеграмму от главы еврейской общины г. Куйбышева М. Фейгина с просьбой срочно выслать авиапочтой из Эрец-Исраэль лулавы, этроги и адасы[29]».

Стихотворение «Телеграмма Хабада» (הטלגרמה של חב"ד) было опубликовано 20.08.1943 в газете «Давар». Хабад — аббревиатура ивритских слов хохма, бина, даат (соотв. мудрость, понимание, знание) — название мощного направления в хасидском варианте иудаизма. Хабадников называют еще Любавичскими хасидами. Движение было основано в начале 70-х годов XVIII века рабби Шнеуром-Залманом из местечка Ляды (Белоруссия). Его старший сын, Дов-Бер Шнеерсон, возглавивший Хабад после смерти отца (1813), поселился в белорусском городке Любавичи (отсюда и название хасидского двора).

Военный цензор потупил взгляд,

перевел глаза в потолок:

что такое, черт побери, Хабад?

хоть бы кто объяснил, помог…

Прибежал секретарь, от стола сутул,

долго рылся в папках, сердит…

нынче много всяких аббревиатур

бюрократия нам плодит.

Их уже накопился большой отряд,

и попробуй все заучи —

вот забудешь, скажем, такой Хабад —

бац! И выговор получи!

Тут зашел гвардеец Давид Шнеерсон —

Эй, Давидка, друг, выручай!

Ты ведь в курсе дел, должностей, персон —

и слыхал о Хабаде, чай…

О Хабаде?.. — Давид улыбнулся. — Да!

Это те, чьи пути прямы.

Ведь они, товарищ цензор, всегда

против Гитлера, как и мы!

Их сердца упрямей земли сырой,

горячее, чем кипяток,

жаль, от них не зависит тот фронт второй —

он уже б воевал, браток!

А их вера сильней, чем железобетон,

атакующих рот резвей.

Так велел им лидер их, Шнеерсон, —

я ведь тоже — его кровей.

Я ведь тоже чувствую, слышишь, брат,

в рукопашной схватке траншей,

как горит негасимым огнем Хабад —

в том числе и в моей душе.

Ты не думай, товарищ цензор, — я свой,

я учил, как и ты, истмат,

но под гром стрельбы и снарядов вой

хорошо, что есть и Хабад…

И ответил цензор: я хоть и гой,

но могу понять твой запал —

ведь и Дмитрий, славный наш князь Донской,

в комсомол, увы, не вступал.

Повседневное с прошлым сплетается, брат,

и бесценен такой урок,

если видят Тунис, Аламейн, Сталинград,

что достоин себя в эти дни Хабад!

Извини мне высокий слог…

Так сказал он, пылинку смахнул с листа,

на весу его подержал

и, печать «цензуру прошло» достав,

к телеграмме ее прижал.

Уволенный гимн

Поводом к написанию стихотворения стало известие о смене государственного гимна СССР (Натан Альтерман узнал об этом за два дня до выхода колонки из статьи в газете «Ѓа-Арец»). До этого гимном Советского Союза, с самых первых дней, был «Интернационал» — боевая песня соединяющихся пролетариев всех стран. Был — пока товарищ Сталин не пришел к выводу, что слова, написанные в 1871 году Эженом Потье и положенные на музыку Пьером Дегейтером (в 1888-м), уже не выражают всю гамму чувств советского народа и не отражают социалистический характер государства. Решением Политбюро ВКП(б) от 14 декабря 1943 года был утвержден новый гимн (музыка А. Александрова, слова С. Михалкова), избранный, по итогам всесоюзного конкурса, взамен отправленного в отставку «Интернационала». В отличие от абстрактного и потому расплывчатого интернационализма прежнего гимна, новый вариант обладал отрадной патриотической конкретикой: в нем упоминались и Великая Русь, и Отечество с Отчизной, и Ленин, и Сталин, и советское знамя, и необходимость победить захватчиков.

К тому времени Альтерман еще не избавился от восторженно-уважительного отношения к Советам (прозрение наступит позже, после казни членов Еврейского антифашистского комитета, расстрелянных по приказу Сталина), а потому не мог позволить себе прямую критику решения об отставке «Интернационала» и ограничился лишь намеками, косвенно выраженным неодобрением. Впрочем, даже такая критика представляла собой значительный шаг вперед по сравнению с лубочной картиной «Телеграммы Хабада» и некоторых других подобных текстов.

Стихотворение «Уволенный гимн» (השיר המפוטר) было опубликовано 24.12.1943 в газете «Давар».

Он поднялся и молча собрал свое,

и прощально взглянул на стены.

Так уходит старик, ветеран боев,

гладиатор большой арены.

Он уйдет, но другие заполнят рать,

ведь Россия — в огне военном…

Он когда-то вел ее Зимний брать,

был ее вождем вдохновенным.

Он грозил грозой и взлетал орлом

из темниц и тюремных блоков,

и гремел его барабанный гром

даже в строчках поэмы Блока.

И сейчас глядят ему люди вслед,

салютует ему планета —

ведь вины этой песни, конечно, нет,

в том, что счастья в итоге нету.

Виноваты те, кто наделали дел,

кто во имя ее грешили…

Виновата не песня, а тот, кто пел —

тот, кто пел ее и фальшивил.

Мы не раз еще вспомним ее мотив,

ее пыл молодой, наивный…

Хоть сейчас, куда ни глянь, коллектив

спешно учит иные гимны.

Почему запрещено спрашивать о судьбе еврейских писателей в России?

Это стихотворение с длинным, не похожим на поэтический заголовок, названием было написано под впечатлением событий на Конференции ивритских писателей в декабре 1951 года. Кто-то из участников осмелился предложить резолюцию, которая выражала «боль и гнев в связи с исчезновением еврейских писателей в Советской России». Это предложение вызвало резкий отпор со стороны членов группы «Молодая гвардия», имеющих связи с просоветской партией МАПАМ. Один из «молодогвардейцев» в знак протеста покинул конференцию. Резолюция