О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

фрагменте, но нас интересует здесь другое. Из приведенной редакции истории об отцовском фотоаппарате вытекает, что сведения о своем первом стихотворении (уже не экспромте, а именно стихотворении) Маяковский сообщил «Катаичу» как доверенному лицу за день до своей трагической кончины и в шутку предложил использовать этот «факт» для воспоминаний или продать его кому-нибудь (скорее всего, Катаев таким образом встраивает в текст намек на «продажу» этой истории Крученых для «Живого Маяковского»; в итоге получается, что он выполнил «завещание» поэта сугубо: и продал, и напечатал в своих мемуарах).

Здесь следует заметить, что ни сам Маяковский, редко вспоминавший свои детские годы[147], ни его мать, ни сестра Людмила, напечатавшая в 1930–1950-е годы несколько версий воспоминаний о его детстве[148], не упоминают этих виршей поэта, хотя тема поэзии занимает в рассказах о его первых летах заметное место. Примечательно, что родственники вспоминают об отношении Володи к чужим стихам, произведшим на него сильное впечатление еще до того, как он научился читать: чтение наизусть на дне рождении отца лермонтовского «Спора» (родная кавказская тема), любимая баллада Аполлона Майкова о короле доне Педро («Пастух»), в центре которой находится образ чудесного мальчика (несомненная аллюзия на маленького избранника-гения[149]), наконец, рассказ (в воспоминаниях матери) о любимой игре маленького Маяковского, которую вполне можно назвать символическим прообразом его будущей поэтической практики:

Помню, игра была такая: играющий начинал читать стихотворение, затем, не окончив, обрывал чтение и бросал платок кому-либо из играющих. Тот должен был закончить стихотворение. Володя принимал участие в игре наравне со взрослыми. Или затевалась игра на придумывание возможно большего количества слов на какую-либо букву. Когда взрослым уже надоедала игра и они затруднялись называть слова, Володя все еще энергично продолжал придумывать. Эта игра его очень увлекала[150].

Приведенный фрагмент показывает, что «поэтическая культура» Маяковского непосредственно растет из словесной культуры его времени и среды[151]. Так, рассказанная Катаевым в «Живом Маяковском» история совместного сочинительства рекламных текстов генетически восходит к этой детской игре с брошенным платочком: на заданный Маяковским стих («Ах, зачем эта ночь так была хороша!» — цитата из известного романса Н. Бакалейникова на слова Н. фон Риттера) Катаев моментально отвечает остроумным стихом, в котором «для рифмы» сокращает фамилию совладельца известной пивной фирмы «Карнеев, Горшанов и компания». Теперь очередь за Маяковским.

Присутствуют в мемуарах родных Маяковского и упоминание об аппарате (но только не фотографическом, а для выжигания[152]) и мотив фотографии, связанный не с купленным фотоаппаратом, а с сохранившейся фотокарточкой самого мальчика и его сестры Оли:

Вот фото-снимок, на котором они вместе сняты. Володя говорил, что на этой карточке он похож на всех мальчиков. Я не согласна. Он характерен: голова гордо закинута назад, серьезный взгляд, капризной и настойчивой линией опустились губы. Уверенная посадка заложенных одна на другую ног, самостоятельная поза. Снимался деловито, с большим интересом[153].

Эта фотография (с сокращенной цитатой из приведенного фрагмента воспоминаний сестры поэта) демонстрируется крупным планом в документальном фильме 1955 года «Маяковский», в котором показан родительский дом поэта в Багдади (в фильме также ничего не говорится о стихах на покупку фотоаппарата).

О том, что «первые» стихи Маяковского не были частью его семейной легенды вплоть до 1960-х годов свидетельствует и снятая на киностудии «Грузия-фильм» в 1958 году биографическая кинокартина «Маяковский начинался так…» (реж. К. Пипинашвили, сценарий К. Гогодзе и Л. Кассиля, консультант сестра поэта Л. В. Маяковская). Замечательно, что сам фильм начинался с апокрифической цитаты Маяковского, взятой сценаристами из стихотворного пересказа тоста, якобы произнесенного поэтом в 1926 или 1927 году и опубликованного в грузинской литературной газете «Салитературо газети» 31 октября 1933 года[154].

— Откуда же они все-таки возникли? — спросит читатель.

Лишь в 1965 году сестра поэта Людмила вдруг вспомнила в новой версии своих воспоминаний историю этого фотоаппарата и связанного с ним экспромта:

Один из таких новых знакомых, с которым папа повстречался в лесничестве, оказался лесоводом из Петербурга. У него был хороший дорожный фотоаппарат. Когда лесовод уезжал, папа попросил прислать ему из Петербурга. Но прошло два-три месяца, аппарата не было. И, когда перестали ждать и уже думали, что лесовод обманул, аппарат получили. Все были рады, и пятилетний Володя по этому поводу сочинил нечто вроде стихов: Мама рада, папа рад, // Что купили аппарат[155].

Существование отцовского фотоаппарата документально подтвердилось опубликованным в 1978 году директором музея Маяковского В. В. Макаровым письмом В. К. Маяковского к дочери Людмиле, датируемым серединой декабря 1899 года: «Фотографический аппарат получил, а потому изучи его хорошенько, чтобы заняться этим делом. А особенно на пасху будет много интересных картин, т. к. природа у нас оживает»[156].

В конце 1960-х годов история о воспетом маленьким Маяковским фотоаппарате, канонизированная Катаевым и сестрой поэта, материализовалась в экспозиции государственного дома-музея поэта на его родине, основанном еще в 1940 году в селе Багдади по личному указанию Сталина. При непосредственном участии матери и сестер Маяковского «была восстановлена обстановка квартиры лесничего Багдадского лесничества». «В первой комнате, — рассказывал М. В. Давиташвили в своем „Репортаже из Сакартвело“ (1967), — стоит широкая грузинская тахта, покрытая грубым ковром, и канцелярский стол; в книжном шкафу, кроме книг, — фотоаппарат „Кодак“, лобзик и вещички, вырезанные из фанеры Володей Маяковским» (c. 243). В середине 1980-х годов этот фотоаппарат и воспевающие его стихи Володи упоминаются в еще одном описании дома-музея Маяковского в Багдади, причем оказывается, что в экспозиции представлена не сама реликвия, но замещающая ее фотография:

В углу, на столе — шахматы и лото, на покрытой старым ковром деревянной тахте подушки и валики, рукоделье сестер. На стене висят настенные часы, портрет семьи Маяковских в 1905 году. В детстве Владимир Маяковский увлекался резьбой по дереву, и в реставрированном шкафу хранятся кубики и шкатулка, сделанные будущим поэтом. Выставлен и лобзик, которым вырезал Володя. Здесь же вышивки сестер с инициалами «В» и «ВМ», иллюстрированная сказка «Красная шапочка», солонка, фарфоровая чашка, подстаканник, сито для чая и узоры для вышивки, фотография фотоаппарата. По поводу приобретения этого фотоаппарата (он не сохранился) в 1898 году Володя сочинил стишок: «Мама рада, Папа рад, // Что купили аппарат»[157].

Уже в наше время на это «первое» стихотворение Маяковского обратил внимание Дмитрий Быков{2} в книге «Тринадцатый апостол», остроумно назвав его праздничной «одой на приобретение фотоаппарата», восхитившись точной каламбурной рифмой шестилетнего (?) автора и почему-то указав на «личное свидетельство» поэта об этом произведении в автобиографии «Я сам» (в последней, разумеется, ничего не говорится об этих стихах[158]).

Не вызывает сомнения, что в истории