Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

И это, ни много ни мало, по словам Крошки Э., должно быть создано в нашем великолепном доме солнца, Шато Солей!

Уэллс кашлянул. Местоимение «мы» сильно испортило ему настроение. Он предложил прогуляться. После часа блужданий по швейцарскому лесу Уэллс и Крошка Э. остановились передохнуть. Во время привала Уэллс располовинил между ними экземпляр «Таймс», который у него был с собой. Они начали читать вслух друг другу рекламные объявления и позабавившие их статьи. Крошка Э. наткнулась на опубликованное письмо миссис Хамфри Уорд. Она прочла мрачным, чуть дрожащим викторианским фальцетом, насмешившим их обоих, письмо миссис Хамфри Уорд, в котором эта величайшая писательница старшего поколения осуждала нравственный уклад молодого поколения, приведя в качестве вопиюще злостного примера пагубного поведения подающую надежды молодую писательницу Ребекку Уэст.

«Мы решили, что должны что-то с этим сделать», – вспоминал Уэллс много лет спустя. «Словом, мы разделись под деревьями, словно в целом мире не было никого, кроме нас самих, и занялись любовью прямо на статье миссис Хамфри Уорд». Снова одевшись, Уэллс чиркнул шведской спичкой о свой башмак и поджег донос миссис Хамфри Уорд на Ребекку Уэст, желая изгнать его, точно сатанинскую нечисть, в прохладный альпийский воздух.

«Мы ее спалили», – много лет спустя вспоминал Уэллс. «Таймс» негодующе вспыхнула, истлела, корчась в пламени, превратилась в хрупкий черный огарок и рассыпалась на пепельные обрывки, унесенные порывом ветра».

5

Он все еще вспоминал это сожжение, когда на следующее утро сидел в Шато Солей за выгнутым в стиле бидермейер письменным столом. В выемке в центре стола лежали начальные страницы его нового романа, а в дальнем левом углу – аккуратная стопка разных научных исследований и книг. Уэллса особенно заинтересовало описание свойств радия, данное Фредериком Содди, чья новаторская работа по ядерной физике «Интерпретация радия», написанная в соавторстве с Эрнестом Резерфордом, позже принесла ему Нобелевскую премию. Уэллс вернулся к странице, которая произвела на него сильное впечатление в тот момент, когда в его жизнь ворвалась юная шалунья в узкой шелковой юбке. Содди утверждал, что безграничная энергия, заключенная в радиоактивности, если ею овладеть, может привести к созданию нового мира, который будет «вечно обновляться». Самообновляющаяся форма энергии была противоположностью энтропии – идее неизбежного угасания всего живого по мере того, как иссякает энергия.

Энтропия была своего рода маховиком самого популярного произведения Уэллса; в конце концов, именно энтропия подарила его читателям завораживающую предпоследнюю главу «Машины времени», где Путешественник во времени оказывается на заброшенном пляже, пребывающем в постоянной полутьме конечного рубежа истории Земли, где единственными уцелевшими формами жизни являются покрытые слизью водорослей гигантские крабы.

В этом мире царит «ощущение страшного запустения», в котором угасает солнце, эта умирающая звезда. В воображении Уэллса теория дарвиновской эволюции была опровергнута современной физикой.

Но книга Содди ясно показала ему, что судьба, предначертанная Земле энтропией, может быть преодолена обещанием бесконечной энергии, скрытой в атоме. Новые удивительные открытия, утверждал Содди, означают, что «мы уже не просто умирающие обитатели медленно умирающего мира» (6) – и эти его слова Уэллс мог бы воспринять как конспект своего самого успешного художественного произведения.

Спустя несколько десятилетий, в предисловии к новому изданию своей старой доброй «Машины времени» Уэллс размышлял о том, как «геологи и астрономы того времени рассказывали нам ужасную ложь о неизбежном «замерзании» мира, а вместе с ним и жизни, и человечества. Казалось, выхода не было. Но новые научные открытия означали, что «человек способен творить все что угодно и отправиться куда угодно».

Именно провидческое представление Содди о вечной энергии открыло Уэллсу перспективу надежды, которая на всю оставшуюся жизнь станет для него предметом изучения. Вечная энергия больше подобала образу жизни всемирно успешного писателя в швейцарском шале его очаровательной любовницы, для кого мир с каждым днем становился чуть больше. Его жизнь теперь мало походила на жизнь молодого писателя, кому приходилось содержать жену и двоих маленьких детей и кто написал свои великие провидческие произведения об умирающем мире в темном съемном домишке рядом с шумной железной дорогой в Уокинге[35].

Ранние шедевры Уэллса были фантастическими кошмарами, которые производили на читателей потрясающее впечатление тем, что он отказывался писать их в фантастическом стиле. В его книгах хитро сочетался страх перед тем, к чему могли привести научные знания, с головокружительным ужасом перед классовой иерархией, перед хрупкостью человека, который по воле случая мог в одночасье лишиться опоры в жизни, а вместе с тем и благосостояния, как это произошло с семьей Уэллса, когда его отец, профессиональный игрок в крикет, сломал бедро. Семья лишилась основного источника дохода, и его мать была вынуждена работать домашней прислугой. Но к 1912 году, когда имя Уэллса уже обрело известность, и он добился прочного успеха, и его восхождение к славе завершилось, а падение казалось невозможным, он все больше стал предаваться мечтам о будущем, в котором мудрые люди – в основном самопровозглашенные ученые – благодушно правят лучшим из миров.

И вот теперь они с Крошкой Э. страстно ломали кровати в отдаленных альпийских гостиницах, которые частенько посещали во время своих прогулок, занимались любовью в альпийских лесах, совокупляясь, как дикие звери, на подстилках из сосновых иголок, а ночью, если она того желала, в его спальне в шале. Она смастерила потайную дверь из своей комнаты, которая вела в шкаф у него в комнате, открыв которую, она проникала к нему. Все те ограничения в жизни, что он испытывал в пору писательской юности в Уокинге, отпали, как и неумолимая угроза возвращения обратно к нищете детства, и оказалось, что идея энтропии и тот ужас, который она у него вызывала и который послужил толчком к созданию его величайших произведений, были лишь иллюзией.

Теперь он жил в мире вечной энергии. Он приподнял простыню над Крошкой Э. и обрадовался, что темнота скрывала его вымученную улыбку, когда черный дождь все еще далекого взрыва принялся убивать что-то в его сердце.

6

Между тем Ребекка Уэст писала, что не могла представить себе человека, который суетливо разжигал костры, но боялся пламени. Но это был все тот же Г. Дж. Ей казалось, он хотел видеть, как люди ссорились бы, а он бы играл с ними, чтобы люди впадали в ярость и плакали. Но он не хотел, чтобы кто-то был похож на нее, сгоревшую.

В то время как мир Уэллса был полон бесконечной жизни, Ребекка Уэст думала совсем о другом. Его отсутствие рядом стало для нее эмоциональным крахом, настолько полным, что