Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

«…Я не понимаю, почему три месяца назад ты хотел меня, а теперь не хочешь… Ты буквально разрушил меня. Я сгорела дотла… Когда-то ты считал мою готовность любить тебя прекрасным и отважным поступком. Я по-прежнему считаю, что так оно и было. Из-за твоей старой девы тебе кажется, что женщина, отчаянно и безнадежно влюбленная в мужчину, – это зрелище неприличное и нарушение естественного порядка вещей. Но ты должен быть натурой слишком утонченной, чтобы так считать.

Я отдала бы свою жизнь, чтобы снова почувствовать твои объятия. Я бы хотела, чтобы ты любил меня. Я бы хотела, чтобы я тебе нравилась.

С уважением, Ребекка

P. S. Не оставляй меня совсем одну. Если я буду жива, пиши мне время от времени. Для этого я тебе достаточно нравлюсь. По крайней мере, я притворяюсь перед самой собой, что нравлюсь тебе».

Уэллс, открыв для себя мир безграничных возможностей, отверг ее с удвоенной силой, хотя и оставил дверь слегка приоткрытой. «Как я могу быть твоим другом под такой аккомпанемент? – ответил он. – Я не вижу, чем могу быть тебе полезен. Прими мои искренние соболезнования, но до тех пор, пока мы не сможем встретиться в спокойной обстановке, прощай!» (7)

7

Уэллс вернулся к своей новой книге, начав ее не с радия, а с огня, начав – и продолжив, надо сказать, на чересчур многочисленных страницах – как вдохновенную, хотя и немного неубедительную лекцию в Институте механики о постепенно растущем мастерстве человечества в освоении огня как источника энергии, из которого и выросла цивилизация. Книга, которую Уэллс сейчас писал в промежутках между «ломкой кроватей в захолустных гостиничках», «осквернением мыслей миссис Хамфри Уорд», «распугиванием альпийских оленей» и попытками забыть Ребекку Уэст, была, можно сказать, довольно сумбурной. Позже Уэллс обвинил Крошку Э. в том, что он в то время утратил способность сосредотачиваться на более высоких потребностях своего ремесла и на своем писательском творчестве. Возможно, сумятица в новом романе Уэллса отражала сумбур в личной жизни мужчины, у которого была жена и любовница, а еще он ощущал влечение к третьей женщине, которую отчаянно хотел изгнать из своей паниковавшей души, когда снова слышал тихий скрип открывающейся потайной дверцы в своем шкафу. Но Ребекку Уэст невозможно было изгнать как сатанинское наваждение.

И в такие минуты ему хотелось разрушить все, что у него было с Крошкой Э., если не учесть того, что в ней он находил все, чего так жаждал: секс, безопасность, осмотрительность забавной, небесталанной, интересной женщины. Но она была не Ребекка Уэст. Он считал Ребекку встревоженной – и вызывавшей тревогу. Но как бы он ни старался обратить ее в пепел, он желал именно ее дикого пламени.

Уэллс не был представителем американской писательской школы XXI века, которая велела прозаикам при написании рассказов только показывать и никогда не рассказывать. Его всемирный успех зиждился на том, что он и показывал, и рассказывал, и когда за письменным столом ему в голову приходила новая мысль, он рассказывал чуть подробнее. Замечание Борхеса о том, что Уэллса интересовало все, кроме рассказа, который он писал, было как нельзя более верным в отношении его романа «Освобожденный мир».

В его новой книге персонажи лишь изредка выходили из тени, и ни один из них не был достаточно серьезным героем, чтобы помешать Уэллсу в его многочисленных отступлениях от повествования. Никто из них не казался чем-то иным, кроме как шифром для высказывания авторских суждений и доводов. Его главное убеждение сводилось к тому, что люди, столкнувшись с экзистенциальными ужасами, которые неизбежно должны возникнуть в результате современных научных открытий, отреагируют на них разумно и сформируют рациональное мировое правительство, которое будет рационально работать над тем, чтобы рационально покончить с иррациональными проблемами мира.

Там, где его ранние кошмары были подобны натянутой струне, эти поздние грезы разбухали, словно на дрожжах, по мере того как его мысли уносились и блуждали за пределами рукописи, что лежала у него под рукой. Смущенный видом сосновых иголок, выпавших как-то вечером из его нижнего белья, ошеломленный призрачным видением голой Крошки Э., без предупреждения вынырнувшей из его шкафа, словно дерзкая ассистентка фокусника из мюзик-холла, возбужденный ее теплом и ароматом, чудесной рекой хлынувшими в его постель, Уэллс снова и снова оказывался во власти запретных мыслей о другом теле, которые приходили к нему всякий раз, когда Крошка Э. оказывалась в его объятиях, – о шалунье в узкой юбке.

Раздался далекий гудок поезда и растаял в ночи. Что-то в его жизни, подумал он, пошло наперекосяк, но в то же время было необходимостью, это было похоже на требование самому уничтожить то, в чем он нуждался. В его жизнь когда-то вошло нечто восхитительное, и эта мысль пришла ему в голову как раз в тот момент, когда две благоухающие руки обвились вокруг его шеи. Покуда его чувства нежились в лавандовом благоухании, мир вызывал у него самые приятные ощущения. То, что лежало перед ним, внезапно стало ясным и прямолинейным. Все дурное было необходимым, а то, что было необходимым, не имело счастливого или хорошего конца. Но ему было все равно.

Он хотел познать жизнь. Он не хотел от нее прятаться. Он задавался вопросом, была ли боль, которая неизбежно возникнет, столь же необходима, как и радость, которую она могла принести. А потом прозвучал еще один далекий гудок поезда и исчез в ночи, а он не смог вернуться ни к своим мыслям, ни к аромату лаванды, ни к пониманию того, что мгновение назад представлялось ему таким ясным и прямолинейным. Все опять обратилось в жуткий сумбур, когда Крошка Э. оторвала свои губы от его губ и тем самым голосом, который начинал его необъяснимым образом раздражать, тихо попросила сказать, о чем он сейчас думает.

8

В подобных напряженных обстоятельствах работа над новой книгой продвигалась отнюдь не гладко. То, что должно было привлечь внимание общественности к революционному потенциалу радия, вылилось в скучную историю о Марке Каренине, русском умнике, изрекающем банальные мудрости в гималайском санатории, куда он приехал умирать. Тамошний поэт спорит с Карениным о том, что сейчас в мире наблюдается великое пробуждение сексуальной любви, но славянский провидец и слышать об этом не хочет: в новый просвещенный век долголетие освободит всех нас от потребностей в сексе и позволит сосредоточиться на более возвышенных вещах. Если это было стремление принять желаемого за