Линии: краткая история - Тим Ингольд

Рис. 1.10 Первая сёга, написанная для Кавори Игути ее учителем игры на флейте. Воспроизведено по: Iguchi 1999: 94 с разрешения Суги Итикадзу.

Мелодия, как мы обычно ее понимаем, состоит из последовательности нот, каждая из которых имеет определенную высоту. Однако в сёге нет указаний на высоту звука. Как же тогда флейтист узнает, какие ноты играть? Ответ кроется в аппликатуре. На фуэ каждая аппликатура, закрывая конкретную комбинацию отверстий, определяет ноту. На рисунке 1.10 показана страница сёги, написанная для Кавори Игути ее учителем игры на флейте Суги Итикадзу во время вводного урока. Ее следует читать сверху вниз и справа налево. Сама сёга была записана черной ручкой, а аппликатура – красной. К ней Итикадзу также добавил схемы отверстий флейты, изображенные в виде кружков; закрашенные кружки обозначают отверстия, которые должны быть закрыты. Но он больше никогда не рисовал эти схемы. Обычно аппликатура пишется, как здесь, китайскими иероглифами, каждый из которых является названием конкретного расположения пальцев, конкретного отверстия для пальцев на флейте и конкретного получаемого тона. Поскольку фуэ – это сольный инструмент, никакие попытки стандартизировать настройку не предпринимаются: таким образом, одна и та же нота, сыгранная на разных инструментах, на абсолютной шкале высоты тона может регистрироваться совершенно по-разному. Однако никаких попыток стандартизировать аппликатуру тоже нет (Iguchi 1999: 106). Искусный флейтист мог бы продемонстрировать свою виртуозность, используя сложную декоративную аппликатуру. Мелодический эффект будет весьма своеобразным – столь своеобразным, что слушатели, незнакомые с но, вероятно, не сумеют распознать в нем исполнение того же произведения, что и при использовании обычной аппликатуры. Но независимо от принятой аппликатуры, соответствующая сёга остается той же самой.

Рис. 1.11 Часть страницы из моей копии партитуры шестой сюиты для виолончели соло Иоганна Себастьяна Баха, на которой карандашом указаны штрихи и аппликатура.

Иначе говоря, в сёге, как и в григорианском песнопении, мелодические интонации украшают музыку, не изменяя ее коренным образом. И по той же причине аппликатуры – с соответствующими отверстиями и тонами – являются дополнением к записанным слогам катаканы в нотации сёги, точно так же, как невмы были дополнением к слогам и буквам средневекового песенника. Это всего лишь примечания, которые не являются частью музыки как таковой. Как я уже отмечал, партитура схожим образом может быть снабжена аппликатурой. Как и японцы, играющие на фуэ, западные музыканты, играющие с партитуры, могут разрабатывать собственные уникальные техники аппликатуры для исполнения одного и того же пассажа (см. рис. 1.11). Но есть и важное различие. В японской традиционной музыке, как мы видели, и аппликатура, и создаваемая ею мелодия – это контингентные аспекты исполнения, в то время как суть музыки заключается в компоненте словесного звучания. В нотной партитуре, напротив, каждая нота указывается без привязки к тому, как она исполняется пальцами. Таким образом, хотя аппликатура остается контингентной, мелодия таковой не является. Мелодия – то, что исполняется, а не то, как исполняется, она относится к самой музыке, а не к технике ее создания. Это различие похоже на то, которое отделяет западную музыку эпохи модерна от ее средневековой предшественницы. Как музыкальность песни была перенесена с ее словесного аспекта на мелодический, так и мелодия была оторвана от телесных жестов – от мастерства владения руками или голосом, – участвующих в ее создании. И, таким образом, нотация мелодии перестала быть нотацией жеста.

Линии звука

Мой второй сравнительный пример – из Восточного Перу, и я начну с истории, рассказанной и проанализированной антропологом Питером Гоу (1990), почерпнутой из его полевых исследований среди народа пиро, живущего в этом регионе. Это история о некоем Сангаме, который считается первым человеком из племени пиро, умевшим читать. Поведанная его младшим кузеном Мораном Зумаетой и записанная миссионеркой Эстер Маттесон в 1940-х годах, история говорит о событиях, которые произошли примерно во втором десятилетии XX века. В то время пиро жили бок о бок со своими белыми колониальными боссами на гасиендах в состоянии долгового рабства. Согласно рассказу Зумаеты, Сангама подбирал газеты, выброшенные боссами, и читал их. Когда он читал, его глаза следили за буквами, а рот двигался. «Я знаю, как читать газету, – признался Сангама своему двоюродному брату Зумаете, – она говорит со мной… У газеты есть тело; я всегда вижу ее, кузен… Она говорит своими красными губами». Зумаета рассказывает о том, как он тоже смотрел на газету, но никого не видел. Но Сангама был настойчив, продолжая интерпретировать поведение своих белых боссов в тех же терминах. «Когда белый, наш патрон, видит газету, он держит ее в руках весь день, и она разговаривает с ним… Белый делает это каждый день» (Gow 1990: 92–93). Как объясняет Гоу, понимание Сангамой того, что значит читать, можно осмыслить, только если мы примем во внимание два конкретных аспекта культуры пиро. Первый касается значения узора в управлении поверхностями; второй имеет отношение к шаманской практике.

В языке пиро письмо обозначается словом yona. Но этот термин также используется для обозначения сложных линейных рисунков или узоров, которые пиро наносят на определенные поверхности, особенно те, что тесно связаны с людьми, и прежде всего на поверхности их лица и тела. Очевидно, что для Сангамы узор газетной бумаги представлял собой рисунок в этом смысле. Таким образом, он воспринимал бумагу как поверхность, подобную коже, покрывающей тело. Далее, в ритуалах исцеления у пиро, как и у соседних амазонских народов, шаман, приняв отвар галлюциногенной лианы, известной как аяуаска, начинает видеть блестящие змееподобные узоры, покрывающие всё его поле зрения. Это первые, пугающие проявления духа лианы. Но достигая его губ, они превращаются в песни, через которые дух раскрывается в своей истинной форме прекрасной женщины. Именно эти песни, разносясь по воздуху и проникая в тело больного, приводят к исцелению. Сангама, похоже, читал газету глазами шамана. Когда он глядел на змеевидные узоры, образуемые печатными буквами, поверхность бумаги таяла, и вместо нее появлялось лицо прекрасной женщины с накрашенными губами. Сам Зумаета предполагает, что его старший кузен мог обладать шаманскими способностями, поскольку он якобы родился одним из близнецов, а близнецы, как считается, наделены такими способностями от рождения.

Принципы линейного узора и шаманской практики, похожие на те, которые мы обнаруживаем у пиро, также встречаются у индейцев шипибо и конибо, населяющих соседний регион перуанской Амазонии. Узоры шипибо-конибо состоят из непрерывных угловатых линий, которые свободно смыкаются, образуя филигранный паттерн, покрывающий всё поле.