Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Париж. Я не помню, чтобы я когда-нибудь его там встречала, даже во время съездов духовенства. У него была интрига со знаменитой герцогиней Мазарини, но не это было причиной немилости к нему в те распутные времена, когда строгость нравов составляла исключение среди высшего духовенства. Я полагаю, напротив, что его чурались из-за одного доброго дела, которое он, возможно, совершил хвастовства ради, но которое не стало от того менее полезным. Город Лион обратился с просьбой, чтобы в больницах поставили железные кровати. Министры то ли отказали, то ли не дали разрешения произвести расходы, и тогда архиепископ Лионский господин де Монтазе дал на эти цели из собственных средств 200 000 франков. Министры увидели в этом некий урок, который им не понравился — им, но не королю. Этот превосходный государь был всегда расположен ко всем делам благотворительности, но слабость или робость его характера слишком часто приводила к тому, что он отвергал идеи, с первого взгляда показавшиеся ему хорошими, и вот именно эта чрезмерная скромность и недоверие к своим собственным понятиям и оказались для нас столь фатальными.

Щедрость архиепископа Лионского заслужила ему большую популярность в городе и вызвала ревность его коллег. Они предпочитали тратить свои средства на постройку епископских резиденций или красивых загородных домов, а не на устройство благотворительных заведений; и в тех же самых епархиях, где строились епископские дворцы, способные принять тридцать приглашенных гостей, было немало кюре скудного достатка, чьи дома плохо защищали их от непогоды.

II

Я возвращаюсь к дороге в Лангедок. В то время дорога, идущая вдоль Роны до Пон-Сент-Эспри, была так плоха, что экипажи в любой момент рисковали перевернуться. Форейторы требовали дополнительной платы при каждой смене лошадей, заявляя, что они нас везли не по главной дороге, а по проселкам, где и проехать нельзя. Мы ночевали в Монтелима-ре, где была очень хорошая гостиница, пользовавшаяся доброй славой у англичан, направлявшихся на юг Франции. Там все останавливались на ночь. Бывало иногда, что пересекавшая этот городок речка, через которую обычно переправлялись вброд, так наполнялась от дождей или, весной, от талых вод, что приходилось несколько дней дожидаться конца наводнения.

В коридорах и на лестнице этой гостиницы все стены были покрыты медальонами с именами знатных людей, бывавших там. Чтение этих имен, в особенности тех, кто проезжал там в последнее время и кого мы ожидали встретить в Монпелье, очень меня занимало.

В какой-то год мы подверглись большой опасности при переправе через речку. Воды было столько, что она подняла экипаж, и пришлось открыть дверцы, чтобы она могла протекать насквозь. Мы — я и моя бабка, — поджав ноги, цеплялись за сиденье. Мужчины забрались на скамью. К рессорам прикрепили деревянные подножки, на которых стояли люди с длинными пиками, чтобы не дать экипажу перевернуться. Все это забавляло тогда меня, юную любительницу приключений, но моя бедная бабка ужасно трусила и жестоко страдала. К несчастью, страх ее всегда обращался дурным настроением, которое неизменно отзывалось на мне. Когда я вижу прекрасные мосты, по которым мы теперь пересекаем реки, пароходы и все свершения промышленности, мне трудно поверить, что всего лишь пятьдесят пять лет назад я переносила все эти трудности и препятствия, делавшие таким долгим наш путь в Монпелье. Если бы в чувствах и добродетелях наблюдался такой же прогресс, как в промышленности, мы бы уже были ангелами, достойными рая, — но это далеко не так!

От почтовой станции Ла Палюд начиналась область Конта-Венессен, принадлежавшая папе. Я радовалась, видя пограничный столб с нарисованными на нем ключами и тиарой. Мне казалось, что я въезжаю в Италию. Здесь мы покидали большую дорогу на Марсель и дальше ехали по прекрасной дороге, которую папское правительство позволило построить лангедокским Штатам и которая вела в Пон-Сент-Эспри более прямым путем.

В Ла Палюд дядюшка переодевался. Он надевал дорожное облачение из лилового сукна, а когда было холодно, еще и подбитый ватой редингот с подкладкой из шелка того же цвета, лиловые шелковые чулки, туфли с золотыми пряжками, свою голубую ленту и треугольную священническую шляпу, украшенную золотыми желудями.

Как только экипаж проезжал последнюю арку моста Сент-Эспри, пушка на небольшом предмостном укреплении, которое тогда еще сохранялось, давала двадцать один выстрел. Барабаны выбивали сигнал «в поход», гарнизон во главе с офицерами выходил при полном параде, и все светские и религиозные власти являлись к дверям кареты. Если не было дождя, дядюшка выходил, пока запрягали восемь лошадей в его экипаж.

Он выслушивал обращенные к нему торжественные речи и отвечал на них милостиво и с несравненной любезностью. Он имел благороднейшую фигуру, высокий рост, красивый голос и вид одновременно любезный и уверенный. Он осведомлялся о делах, которые могли быть интересны жителям, немногословно отвечал на петиции, которые ему представляли, и никогда ничего не забывал из просьб, с которыми к нему обращались в прошлом году. Все это продолжалось примерно с четверть часа, после чего мы уезжали быстрее ветра, поскольку не только форейторов добавлялось вдвое, но и править экипажем такой важной персоны считалось большой честью.

Президент местных Штатов в сознании жителей Лангедока стоял далеко впереди короля. Мой дядюшка был чрезвычайно популярен, несмотря на свое изрядное высокомерие, которое, впрочем, проявлялось всегда лишь в отношении тех, кто полагал себя выше его. Так, в пору, когда он был архиепископом Тулузским, а кардинал де Ла Рош Эймон — архиепископом Нарбоннским, тот отказался ехать председательствовать на съезде Штатов, заявляя, что нет средства быть выше господина Диллона и придется нехотя ему уступить.

Мы ночевали в Ниме, где у дядюшки всегда были дела. В какой-то год мы там провели несколько дней у епископа, что дало мне время в подробностях рассмотреть древности и фабрики. Хотя к античным памятникам относились тогда далеко не с такой заботой, как сейчас, Амфитеатр тогда уже начали расчищать и раскопали из-под новых построек Квадратный дом, где была найдена надпись: «Каю и Луцию Агриппе, князьям молодежи». Этим большим открытием город Ним обязан некоему господину Сегье, замечательному археологу; он нашел эту надпись по следам гвоздей, которыми крепились составлявшие ее бронзовые буквы{19}.

Дядюшка устраивал так, чтобы приезжать в Монпелье уже после захода солнца, — так удавалось избежать пушечной пальбы в его честь и пощадить самолюбие графа де Перигора, коменданта провинции и королевского комиссара на открытии съезда Штатов, которому такой привилегии не полагалось — жалкая слабость в таком большом вельможе, причем в деле совершенно не личного свойства, а только церемониального этикета. Архиепископ