Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

провинции. Она приезжала на зиму в Бордо; отличаясь изысканными манерами, остроумием, весьма добродетельным поведением и ежегодно рожая по ребенку, она вызывала всеобщий интерес. Ее муж умер, оставив ее беременной двенадцатым ребенком и с очень малым состоянием, но все ее очарование и сила духа были при ней.

Маршал де Ришелье оказывал ей протекцию и рекомендовал ее моему дядюшке, который в то время предпринял путешествие в Бордо. Дядюшка обещал ей устроить ее детей и сдержал слово. Три старших были дочери. Благодаря своей красоте они хорошо вышли замуж: первая за президента Дави, владельца изрядного состояния, вторая за некоего господина де Мартенвиля, финансиста, от которого у нее был сын, ставший впоследствии редактором, как мне кажется, газеты «Белое знамя»[2], а третья за маркиза д’Омона, который влюбился в нее в Бордо, где стоял гарнизоном его полк. Эти две последние, чрезвычайные интриганки, весьма способствовали успеху своих братьев. Они завладели помыслами моих бабки и дядюшки и побудили их служить интересам их семьи средствами, сомнения в чистоте которых мне часто приходилось слышать.

У моего двоюродного деда был брат Эдвард Диллон, рыцарь Мальтийского ордена. После блестящих безумств молодости он был убит в сражении при Лауфельде, будучи полковником Диллоновского полка. От него остались бумаги, подтверждавшие благородное происхождение, которые он должен был представлять при вступлении в Мальтийский орден; было найдено средство использовать эти бумаги для троих из братьев Диллонов: третьего, Роберта, четвертого, Уильяма, и пятого, Фрэнка.

Теобальд, старший из сыновей, поступил в Диллоновский полк, выйдя из пажей, где он был вместе с еще двумя братьями. Он женился в Бельгии. Я встретила его там; он прекрасно устроился в живописном замке неподалеку от Монса.

Второй, Эдвард, своей удачей был обязан красоте лица; это его прозвали «красавчик Диллон». По протекции королевы и герцогини де Полиньяк он поступил в дом графа д’Артуа и оставался в милости до самой своей смерти. Его единственная дочь вышла замуж в Германии за господина де Каройи{30} и умерла совсем молодой; она была милая особа. Другие двое братьев стали аббатами и сделались бы, без сомнения, епископами, не случись Революция. Эти Диллоны, все без исключения, были достойные люди, и, обстоятельство замечательное и служащее к их чести, из девяти братьев, которые все имели какую-то службу во Франции, ни один не был замешан в заблуждениях и бесчинствах, которыми столько семей запятнали себя в эти смутные времена.

Возвращаясь к моему предчувствию, я расскажу здесь, что за несколько дней до моего отъезда из Бордо — может быть, даже накануне — мой слуга, причесывая меня, попросил разрешения отправиться в тот вечер в один замок, расположенный недалеко от дороги, чтобы увидеться с прежними товарищами, с которыми когда-то служил в этом же замке. Он мог дождаться наших экипажей на ближайшей к замку почтовой станции в Кюбзаке, при переправе через Дордонь. Я спросила у него, как называется замок. Он ответил, что замок называется Буй и принадлежит он господину графу де Да Тур дю Пену{31}, который как раз тогда там находился. Его сын был тот молодой человек, за которого мой отец хотел меня выдать замуж и которого моя бабка отвергла. Ответ этот взволновал меня более, чем я могла ожидать при упоминании кого-то, кто был мне до тех пор безразличен и кого я никогда не видела. Я расспросила, где расположен замок, и с огорчением узнала, что с дороги его не видно. Но я точно выяснила, где дорога подходит к нему ближе всего и как выглядит эта местность.

Я была очень озабочена при переправе через реку в Кюбзаке — эта переправа, как я знала, принадлежала господину де Да Тур дю Пену. С первого шага на берег и до самого Сент-Андре я повторяла про себя, что могла бы быть госпожой всех этих прекрасных земель. Я остерегалась, однако, делиться этими размышлениями с бабкой, которая не встретила бы их благосклонно. Однако они остались у меня в голове. Я часто говорила со своим кузеном господином Шелдоном о господине де Гуверне, которого он встречал на охоте у герцога Орлеанского, будущего Филиппа Эгалите{32}, как и многих других молодых людей из самого высшего парижского общества. Герцог всегда приглашал нескольких из них после охоты отобедать в свой домик в Муссо, где собиралась довольно дурная компания.

Глава IV

I. Новые планы замужества. — Маркиз Адриан де Лаваль. — Состояние и положение мадемуазель Диллон. — Полки ирландской бригады. — Господин Шелдон доставляет королю захваченные у противника знамена. — И. Портрет мадемуазель Диллон. — Маршал Бирон, командир полка французской гвардии. — Его планы на случай, если бы он имел несчастье лишиться госпожи своей супруги. — Герцог дю Шатле сменяет его в должности командира полка французской гвардии. — III. Разрыв с Адрианом де Лавалем. — Виконт де Флери. — Господин Эсперанс де л’Эгль. — Граф де Гуверне. — Аббат де Шовиньи, посредник в сватовстве. — Мадемуазель Диллон принимает решение о своем замужестве. — Воспоминания. — Графиня де Ла Тур дю Пен. — Маркиз и маркиза де Монконсей. — Подожженный парик Людовика XIV. — IV. Последняя поездка в Монпелье. — Смещение господина де Сен-При с поста интенданта Лангедока. — Первая попытка смешения сословий. — Затворница госпожа Клари. — Мадемуазель Комнин. — Герцогиня д’Абрантес.

I

При возвращении нашем в Париж мне было уже шестнадцать лет, и бабка сообщила мне, что идут переговоры о моем замужестве с маркизом Адрианом де Лавалем. Он недавно стал старшим в семье после смерти своего брата, оставившего вдовой в двадцать лет мадемуазель де Вуайе д’Аржансон и не имевшего от нее детей. Герцогиня де Лаваль, мать Адриана, была большой подругой моей матери. Она желала этого брака, который мне также подходил. Имя Лаваль-Монморанси было приятно моему аристократическому слуху. Молодой Лаваль после смерти брата вышел из семинарии, чтобы поступить на военную службу. Наши отцы были тесно связаны; но главная причина, побуждавшая меня радоваться этому браку, была в том, что я смогла бы покинуть дом своей бабки. Я была уже не ребенок. Мое образование началось так рано, что я в шестнадцать лет была, как другие в двадцать пять. При бабке я вела жизнь совершенно жалкую. Ее вспышки гнева, несправедливости, стеснения, которым я подчинялась под страхом всевозможных ругательств и оскорблений, делали мою жизнь невыносимой. Вынужденная рассчитывать каждое свое движение, взвешивать каждое слово, я могла бы усвоить привычку к осторожности такую, что вырождается уже в притворство. Я была очень несчастна и страстно желала