Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Я была признана единственной наследницей своей бабки, которая в глазах всех старалась произвести впечатление, что она предана моим интересам и занимается исключительно ими; ее характер представлял две диаметрально противоположных черты: необузданную жестокость и двуличие. Она считалась богатой и действительно была богата. Прекрасное поместье Отфонтен, превосходно расположенное в 22 лье от Парижа, представляло собой сплошь господские земли и давало 50 000 франков дохода от ферм, не считая лесов, прудов и лугов; красивый дом, который она недавно купила в 5 лье от Парижа и где мой дядюшка производил обширные починки и переделки; рента парижской ратуши, которую она должна была мне передать при моем вступлении в брак; огромное движимое имущество — все это было гарантировано мне, поскольку моей бабке было шестьдесят лет при моих шестнадцати.

Кто бы мог заподозрить, что мой дядя со своими 400000 франков рент нуждался в деньгах и уговорил мою бабку влезть в долги, чтобы его выручить? Все те, кто желал на мне жениться, были ослеплены этой прекрасной внешней картиной. Место придворной дамы королевы ожидало меня, как было известно, при выходе замуж. Это весило тогда очень много на весах брачных союзов высшего света. «Быть при дворе» звучало, как волшебные слова. Придворных дам этого ранга было всего двенадцать. Моя мать была придворной дамой, потому что королева ее лично очень любила, потому что она была невесткой пэра Англии и внучкой другого пэра, лорда Фолкленда, и, наконец, потому что мой отец, доблестный военный, входил в очень небольшое число тех, кто мог сделаться маршалом Франции.

Из трех полков ирландской бригады одни только Диллоновский и Бер-викский сохранили свои названия. Я помню, что, когда господин Уолш был назначен полковником и полк получил его имя{33}, господин Фиц-Джеймс и мой отец были очень недовольны, ссылаясь на то, что он не принадлежал ни к какой знатной ирландской или английской семье. Герцогиня Фиц-Джеймс — мадемуазель де Тиар — была придворной дамой, как и моя мать, и того же возраста. Но герцог, ее муж{34}, внук маршала Бервика и сын маршала Франции{35}, военную репутацию имел посредственную, в то время как мой отец очень отличился в той войне, которая тогда только что окончилась. Вдобавок его произвели в бригадные генералы в двадцать семь лет. Этот чин, впоследствии упраздненный, представлял собой промежуточную ступень между чином полковника и генерал-лейтенанта.

По поводу этих чинов я расскажу один анекдот, показывающий смешную сторону придворного этикета. При захвате острова Гренада, форт которого был взят гренадерской ротой Диллоновского полка, мой кузен господин Шелдон, которому было тогда всего лишь двадцать два года, так отличился, что командующий армией господин д’Эстен поручил ему отвезти во Францию и доставить королю первые знамена, захваченные на этой войне, — эта миссия была большой честью. Высадившись в Бресте, он сел в почтовую карету и прибыл в Версаль к военному министру, где как раз находился мой дядюшка, к которому он успел отправить курьера. На последней почтовой станции он остановился, чтобы почиститься, надеть свой самый красивый капитанский мундир и навести блеск. Но когда он прибыл к министру, желавшему в ту же минуту повести его к королю, каково же было их удивление, когда оказалось, что в мундире господина Шелдона не примут! Одежда, в которой были завоеваны эти знамена, не годилась для того, чтобы их вручать! Королевский камергер не пожелал уступить, и господину Шелдону пришлось одолжить у одного парадный сюртук, у другого шляпу придворного фасона, у третьего придворную шпагу, и только когда он принял вполне штатский вид, ему было позволено положить к ногам короля знамена, в захвате которых он участвовал с риском для жизни. И кто-то еще удивляется, что Революция свергла двор, при котором происходили подобные детские игры! В мундире при дворе появлялись лишь в одном случае: в день, когда перед 1 июня приходили откланяться, отправляясь в свой полк.

II

Вернемся ко мне. Я была, таким образом, можно было сказать, во всех отношениях хорошая партия, и, поскольку я в этой главе говорю о своих личных достоинствах, я думаю, что как раз здесь уместно дать мой портрет. На бумаге он не будет особенно лестным, потому что своей репутацией красавицы я была обязана лишь своим манерам и повадке, а вовсе не чертам лица.

Самым красивым во мне были густые пепельные волосы. У меня были маленькие серые глаза, очень мало ресниц — часть их выпала, когда я в четыре года тяжело болела оспой, редкие светлые брови, большой лоб, нос, который называли греческим, но который был длинным и слишком толстым на конце. Лучшим украшением моего лица был рот, со свежими, обрисованными на античный манер губами и красивыми зубами. У меня они еще все целы в семьдесят один год. Говорили, что физиономия моя приятна, что у меня милая улыбка, но, несмотря на это, все в целом можно было найти некрасивым. Надо думать, что у многих должно было складываться такое впечатление, поскольку я сама считала ужасно некрасивыми многих женщин, которых полагали похожими на меня. Однако же высокий рост, хорошая фигура, чистая кожа, свежий цвет лица давали мне заметное превосходство в собрании, особенно при дневном свете, и верно, что я затмевала других женщин, наделенных внешними достоинствами, намного превосходящими мои.

Я никогда нимало не претендовала считаться самой красивой, и меня никогда не мучило то чувство низкой зависти, которое мне приходилось встречать у стольких женщин. Я самым искренним образом хвалила фигуру, ум и таланты других, давала им советы по части туалетов. Я не скажу, что мне были безразличны или неведомы мои достоинства. Но с самого раннего возраста я определила себе своего рода свод правил, от которого никогда не отступала. Вот как это было.

На больших званых обедах у дядюшки, когда мы оставались летом в Париже из-за съезда духовенства, на котором дядюшка председательствовал, я иногда встречала маршала Бирона, последнего большого вельможу времен Людовика XIV или, по крайней мере, последнего, сохранявшего тогдашние традиции. Ему было восемьдесят пять лет, и меня, пятнадцатилетнюю, он полюбил, находя похожей не знаю уж на какую даму своего времени. Он меня сажал за столом рядом с собой и оказывал мне любезность говорить со мной. Однажды он мне рассказал, что