Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

с самой ранней своей юности он тщательно и вдумчиво изучал различные неудобства, причиняемые в свете старостью. В моем возрасте ему чрезвычайно досаждали и докучали некоторые старики, и он принял решение, если ему выпадет судьба состариться, избавить других от того, что заставляло прежде страдать его самого. Он советовал мне поступить так же, и я всегда помнила этот совет. Я ему последовала в вопросах туалета и часто бывала очень тому рада, поскольку нет ничего смешнее и уродливее, чем женщина в возрасте, носящая цветы и украшения, которые лишь еще более открыто выставляют напоказ следы времени на ее лице.

Маршал Бирон был командиром полка французской гвардии{36}; его обожали в этой части, в которой военного был один лишь мундир. Я еще в детстве видала его в парадном строю во главе гвардейцев, когда они проходили перед королем во время смотра, устраиваемого ежегодно на небольшом поле вблизи моста Нейи, которое называлось Саблон.

У него был большой красивый дом в Париже — теперь это дом Сакре-Кёр — с примыкающим к нему прекрасным садом в три или четыре арпа-на, где имелись теплицы, полные редких растений. Его ливрейные лакеи, лошади, стол отличались большим великолепием, и он радушно опекал гостей, приезжавших в Париж. Владея ложами в главнейших театральных залах, он никогда сам туда не ходил, но ложи эти всегда были заняты знатными иностранными дамами, в особенности англичанками, которых он предпочитал всем прочим и которых выбирал из числа самых важных. Быть принятым у него считалось особой честью.

Балов он не давал, но устраивал концерты всякий раз, когда какой-нибудь иностранный певец или знаменитый музыкант приезжал в Париж. Он принимал всех с благородством манер, величественным видом и несравненной непринужденностью при всем этом великолепии, неотделимом от его персоны. Однажды в разговоре с моим дядюшкой он произнес, грассируя, как это было заведено в пору юности Людовика XV: «Господин архиепископ (маршалы Франции не говорили архиепископам «мон-синьор»), если бы я имел несчастье потерять госпожу де Бирон, я бы просил мадемуазель Диллон принять мое имя и позволить мне положить к ее ногам мое состояние». Однако же это несчастье, в котором он легко бы утешился, его не постигло. Его жена, с которой он жил врозь уже пятьдесят лет после какого-то неизвестного мне проступка, пережила его и погибла на эшафоте вместе с его племянницей, герцогиней де Бирон.

Маршал Бирон умер в 1787 или 1788 году. Похороны его были прекрасны, как никакие другие. Это были последние роскошные церемонии монархии.

Преемником его в гвардейскую часть, вместо его племянника герцога де Бирона, которого хотели гвардейцы, назначили герцога дю Шат-ле, который с первых же минут своего командования сделался непопулярен, пожелав внезапно восстановить воинскую дисциплину, бывшую в этой части в сильном небрежении. Многие солдаты даже не жили в казармах и появлялись там только в свое дежурство. Такое ослабление дисциплины позволяло им заводить дружбу с людьми из буржуазии и из народа, и именно это сделало их так легко революционерами, как только их пожелали совратить{37}. Господин дю Шатле, по характеру суровый и не слишком толковый, рассматривал полк французской гвардии как обычную воинскую часть, в которой надо было навести порядок. Он с самого начала возбудил к себе ненависть, и революционеры этим воспользовались.

III

Мой брак с Адрианом де Лавалем не состоялся, потому что его дед, маршал Лаваль, выбрал в жены внуку его кузину мадемуазель де Люксембург. Тот женился на ней, когда она была почти еще ребенком, а ему самому едва исполнилось восемнадцать лет. Я об этом сожалела из-за его имени. После, когда меня связала с Адрианом де Лавалем преданная дружба, продолжавшаяся до его смерти, он мне часто повторял, как он был опечален тем, что не женился на мне. Я в ответ не сказала ему правды: хотя мы очень хорошо подходили как друзья, мы, однако, совершенно не были созданы друг для друга.

Моя бабка предложила мне виконта де Флери, за которого я не пожелала выйти. Репутация его была дурная; он не имел ни остроумия, ни изысканных манер и принадлежал к младшей ветви не особенно знаменитого семейства. Я его отвергла.

Следующим претендентом был Эсперанс де Л’Эгль, с которым я много виделась, когда мы оба были детьми. Имя его не казалось мне особенно знатным. Может быть, мое решение было неразумным. На самом деле это был очень хороший человек, приятный в домашней жизни; он был в дружбе с Рошешуарами, с которыми мне предстояло встретиться при вступлении в свет, и, наконец, мы оба принадлежали к одному обществу. Поместье его отца, Траси, располагалось в 6 или 7 лье от Отфонтена. Моя бабка не желала больше ездить в Отфонтен и, без сомнения, согласилась бы уступить мне частично это поместье или, по меньшей мере, дать мне возможность жить там. Все, таким образом, говорило в пользу этого союза, о котором мне говорили только хорошее, и все же я его отвергла.

Браки заключаются на небесах. Я имела в мыслях господина де Ла Тур дю Пена{38}. О нем мне говорили дурное. Я его никогда не видела. Я знала, что он мал ростом и некрасив, что он наделал долгов, играл и прочее; всё это меня в одну минуту отвратило бы от любого другого. И однако же решение мое было принято: я говорила Шелдону, что выйду только за него. Он без конца урезонивал меня насчет того, что он называл моей манией, но не мог меня убедить.

В ноябре месяце 1786 года мы собирались ехать в Лангедок, когда однажды утром моя бабка сказала мне: «Этот господин де Гуверне опять возвращается со своим предложением. Его бабка госпожа де Монконсей обложила нас со всех сторон. Его отец сейчас комендант провинции и будет маршалом Франции. Он пользуется величайшим уважением у военных. Архиепископ Ошский, его кузен{39}, очень нажимает на вашего дядю. Госпожа де Бло, его кузина, что ни день присылает к нам с этими разговорами своего племянника аббата де Шовиньи (впоследствии епископа Ломбезского). Сама королева этого желает, поскольку принцесса д’Энен, дочь госпожи де Монконсей, с ней об этом говорила. Подумайте об этом и примите решение». На что я ответила, не колеблясь: «Я уже решилась. Я не прошу ничего лучшего».

Моя бабка была поражена. Она надеялась, я полагаю, что я ему откажу. Она не могла понять, как это я его предпочитаю господину