В поисках разумного человека. Археология о самом древнем - Павел Владимирович Волков

На рис. 18 показано, на каком расстоянии друг от друга забиты в землю колья, как связывают бревна и как их подвешивают. Общий размер конструкции зависит от объекта охоты.

Самая важная часть ловушки — «замок» (рис. 19). Изобретение этого простого механизма по своему значению, наверное, равно изобретению колеса. Это устройство позволяло конструировать ловушки самых разных типов, размеров и назначений.

Рис. 18. Ловушка «Слопец»

Рис. 19. «Спусковой крючок» ловушки

Если коснуться приманки или задеть натянутую нить, то «замок» слегка повернется и выскочит из зацепа. Неустойчивое равновесие составных частей ловушки нарушается, и нависающие бревна падают. Причем достаточно быстро — так, что дичь выскочить обычно не успевает. Какая должна быть приманка, зависит от того, кого вы собираетесь ловить. Если рябчиков — положите ветку их любимых ягод, если зверя — то самого рябчика.

Эффективность таких ловушек настолько высока, что в России в царское время был издан закон о запрете их использования. И тогда браконьеры, набив слопцами большое количество дичи, складывали ее в кучу и стреляли в уже мертвых птиц дробью. Нужны были следы, имитирующие обычную охоту с ружьем.

Другая ловушка — на медведя. Медведь — «дичь» необычная[2].

Самая страшная ловушка на медведя — это плаха с острыми и прочными деревянными шипами (рис. 20). Таких плах изготавливают несколько, кладут на тропинке, где часто ходит жертва, и маскируют сверху травой.

Рис. 20. Ловушка на медведя — доска с шипами

Дело в том, что медведь имеет характерную особенность: наступив на что-нибудь острое, он не догадывается отскочить в сторону. Он «сражается» на месте... Потеря крови огромная. Лапы превращаются в какое-то рваное месиво. Кровавая каша, одним словом. Жуть.

Еще более экзотические приемы описаны в книге А. А. Черкасова «Записки охотника Восточной Сибири» (Чита: Читинское книжное изд-во, 1958.). Это очень авторитетное издание. Можно посмотреть и брошюру Лобачева С. В. «Охота на медведя». (М.: Военное издательство Военного министерства Союза ССР, 1951) и др.

Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из современных охотников признавался, что когда-либо убивал медведя таким страшным способом. Все кивают на чужих... Не хочется думать, что наши предки допускали такое.

Скорее всего, способы охоты и устройство ловушек были таковы, что зверь не попадал человеку искалеченным. И думается так не только потому, что в людях предполагаешь всегда лучшее. Варварство на охоте еще и невыгодно, неразумно. Не по-хозяйски это — добыть дикое животное уже умирающим. Гораздо рациональнее поймать его живым. Сделать так, чтобы оно могло ждать того часа, когда его мясо станет действительно необходимо. Такой подход мог стать стимулом к одомашниванию диких животных.

Если это было действительно так, то более удобных ловушек, чем ловчие ямы или петли, придумать трудно. Ямы по своей конструкции просты и за последние столетия не менялись. Похоже, что такие же были и в палеолите. Ловушки с петлями очень разнообразны. Какие из них можно отнести к наидревнейшим, сказать трудно. Но надежность «работы» ловчих петель так велика, а дичь, на которую они ставятся, так разнообразна, что в каменном веке такие конструкции не могли не знать и не использовать.

В современной же охоте чего только не применяют! На рисунках показаны только две ловушки: самая простая (рис. 21) и самая «экзотичная» (рис. 22).

Рис. 21. Ловушка-петля

Рис. 22. Ловушка на любопытного медведя

В самой примитивной (с петлей) главным элементом остается, наверное, знакомый нам «замок». Толстый конец похожей на удилище длинной жердины еще чем-нибудь утяжеляют. А когда рогулька опоры расположена высоко от земли, то пойманная дичь будет даже опрокинута. Если веревка прочная, то это очень надежный способ охоты.

Говорят (хотя сам я этого никогда не видел), что на медведя, особенно на молодого и «любознательного», можно охотиться еще и так. В ствол толстого дерева, в трещину, забивают колышек. Причем заколачивают его так, чтобы он защемлял прочную веревку с широкой петлей на конце, не давая ей двигаться. К колышку привязывают приманку. Петлю расстилают на земле, а противоположный конец веревки перекидывают через ветку повыше и привязывают к нему какой-нибудь тяжелый груз.

Медвежонок, почуяв вкусненькое, становится на задние лапы, ступает внутрь петли и пытается достать высоко расположенное лакомство. Выдернув приманку вместе с колышком, медвежонок нарушает равновесие в ловушке, груз резко натягивает веревку, петля «ловит» задние лапы и вздергивает бедняжку... Он еще и «вверх ногами» болтается.

Все. Можно подходить, знакомиться.

Охотник палеолита смотрел на процесс добычи зверя, вероятно, совершенно иначе, чем наш современник. Нынешний стрелок видит в добыче «удачу». Счастливая охота для него — это возможность что-нибудь «вырвать» у природы, получить «деликатес» к столу.

Для человека прошлого охота — это жизнь. Человек воспринимал себя как часть мира. Разрушать его — в конечном счете убивать часть себя самого. Человек скорее не «добывает», а «берет» себе пищу. Но с каким чувством?

Уверенно сказать трудно. Можно только угадать. А делать предположения мы можем только на основе достаточно тонких, практически недоказуемых, «сопереживаний».

Археология — наука о материальном. Но нет ли в ее арсенале какого-нибудь способа, пригодного для того, чтобы ощутить то, что переживал древний охотник?

Незадолго до начала Второй мировой войны в горах Южной Франции была обнаружена пещера Ляско. Все ее стены были буквально покрыты многокрасочным ковром рисунков эпохи палеолита. Изображались преимущественно животные, причем очень реалистично. Издано много книг, где можно найти очень качественные репродукции. Но ни одна фотография не может передать всей полноты чувств от этой странной подземной галереи.

В тот день, когда я впервые вошел в эту пещеру, мне запомнилось все... Появилось ощущение, что я не один, что мир вокруг меня наполнился образами какой-то тихой, спокойной красоты. Было почти полное осознание чьего-то реального доброжелательного присутствия. Возникло переживание почти мистического единения с миром.

Теплые цвета рисунков мягких коричневых, бежевых и красноватых оттенков наполняли ощущением гармонии и таинственной, но прочной связи с этими лошадьми и добродушными оленями; казалось, будто на охоте их не убивают, а что они сами дают, дарят себя, чтобы человек мог жить дальше; будто они знают: так надо, но только просят, чтобы человек не стирал их из своей памяти...

Кто знает, может быть, именно