Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева

не со злым намерением. Не ропщи на меня, ангел мой, ты одна еще привязываешь меня к жизни, но боюсь, что ты должна будешь влачить несчастную жизнь, и, может быть, легче бы тебе было, если б меня вовсе не было. Моя участь в руках Государя, но я не имею средств убедить его в искренности. Государь стоит возле меня и велит написать, что я жив и здоров буду. Бог спаси тебя, друга моего. Прости меня.

Друг твой верный Трубецкой». 15 декабря 1825 года10.

Это первое после ареста письмо мужа было действительно написано в присутствии государя. На допросе Сергея Петровича Николай I не выдержал и буквально взорвался: «Какая фамилия князь Трубецкой, гвардии полковник и в каком деле! Какая милая жена! Вы погубили вашу жену!»11 Николаю I действительно трудно было понять, почему такие люди, как С.Г. Волконский, Е.П. Оболенский, Н.М. Муравьев, С.П. Трубецкой и другие представители высшего сословия, как он считал, предали его! Действительно, юность и молодость этих людей протекала в одном пространстве: они встречались на вечерах в княжеских и графских гостиных, они общались на балах, виделись в театрах. У Николая Павловича и Екатерины Ивановны Лаваль было одно общее воспоминание: в 1818 году на рождественском балу она и будущий государь кружились в танце, разговаривали, улыбались друг другу. Николаю Павловичу понравилась обаятельная, образованная девушка. Он запомнил ее. Теперь же он должен был судить ее мужа! Принести ей боль. Он предложил Трубецкому написать письмо жене и передать ей, что будет жив и здоров.

Н.А. Некрасов в поэме «Русские женщины» попробовал представить себе, с каким чувством Екатерина Ивановна вспомнила ту кадриль, которую танцевала с будущим государем.

Мне не забыть… Потом, потом

Расскажут нашу боль…

А ты будь проклят, мрачный дом,

Где первую кадриль

Я танцевала… Та рука

Досель мне руку жжет…

Ликуй…

Это воспоминание о юношеском увлечении, последний раз вспыхнув, погасло навсегда. Через несколько каторжных лет Екатерина Трубецкая рискнула обратиться к государю с просьбой ускорить их переезд из Петровского Завода на поселение и получила отказ. Кроме того, не было получено разрешения приехать в Петербург проститься с умирающим отцом. Но все это случится много позже.

Сегодня муж писал ей из Петропавловской крепости. 28 дек. 1825 г.

«…Ангел мой, ты все уговариваешь меня, чтоб я берег здоровье свое, но не меньше ли бы ты мучилась, если б все уже со мной свершилось. Каждая минута жизни моей не есть ли уже для тебя минута мученья. И если жизнь моя продлится, то что от того для тебя произойдет, кроме терзаний и несчастья. При всем милосердии Государя он не может и не должен меня пощадить. Он не может не осудить меня на самую ужаснейшую участь, если жизнь мне оставляет. Скажи мне, друг мой, какая же может быть твоя участь, если жизнь моя продолжится. Какую горькую чашу я заставил тебя пить. Нет сил думать о том»12.

Прочитав первые письма арестованного мужа, Екатерина Ивановна отправила ему ответные уже в Петропавловскую крепость:

«Я, право, чувствую, что не смогу жить без тебя. Я все готова снести с тобою… не буду жалеть ни о чем, когда буду с тобой вместе. Меня будущее не страшит. Спокойно прощусь со всеми благами светскими. Одно меня может радовать: тебя видеть, делить твое горе… и все минуты жизни тебе посвящать. Меня будущее иногда беспокоит на твой счет. Иногда страшусь, чтоб тяжкая твоя участь не показалась тебе свыше сил твоих. Мне же, друг мой, все будет легко переносить с тобою вместе».

Янв. 1826 г.13

Еще не зная, какой будет приговор, Екатерина Трубецкая уже твердо решила следовать за мужем, куда бы его ни отправили. Не случайно на Руси говорили: «Нет выше той любви, как за друга душу свою полагать»14. Любящая женщина не столько умом, сколько всей душой своей поняла: она должна быть рядом с мужем.

В поэме Н.А. Некрасова мужественная женщина, прощаясь с отцом, объясняет ему свой выбор:

О, видит Бог! Но долг другой,

И выше и трудней,

Меня зовет!.. Прости, родной!

Напрасных слез не лей!

Далек мой путь, тяжел мой путь,

Страшна судьба моя,

Но сталью я одела грудь…

Гордись – я дочь твоя.

В действительности 24 июля Екатерина Ивановна уехала с матерью в Москву: Александре Григорьевне необходимо было присутствовать на коронации Николая I. 27 июля Екатерина Трубецкая получила разрешение на отъезд в Сибирь, и, уезжая, она знать не могла, что больше никогда не увидит ни мать, ни отца. Долгие годы их будут соединять только письма, идущие одни – в Петербург, другие – в Сибирь.

Екатерина Ивановна мысленно собиралась следовать за мужем, куда бы его ни отправили, но Сергей Петрович, хоть и надеялся на не самый страшный приговор, понимал, что возможно и худшее. Однако жена добилась свидания. Через много лет в «Записках» Трубецкой передал то чувство благодарности, преклонения перед этой женщиной, которая спасла его от уныния, от страшных дум в первые дни его ареста. «В понедельник на святой неделе я имел неожиданное счастье обнять мою жену… Не легко изобразить чувства наши при этом свидании. Казалось, все несчастья были забыты, все лишения, все страдания, все беспокойства исчезли. Добрый, верный друг мой, она ожидала с твердостью всего худшего для меня, но давно уже решилась, если только я останусь жив, разделить участь мою со мной и не показала ни малейшей слабости… До сих пор я не имел никакой надежды увидеть когда-нибудь жену мою, но это свидание заставило меня надеяться, что мы опять будем когда-нибудь вместе… Ничего отчаянного, убитого не было ни в лице, ни в одежде, во всем соблюдено пристойное достоинство»15.

Это свидание сыграло огромную роль в жизни князя Трубецкого: он уверился в том, что для него не все еще кончено, он поверил, что они еще будут вместе. Уже совершенно с другим чувством он принял свой приговор, и надежда давала ему силы во время тяжелой дороги в Сибирь: он теперь знал, что жена его не оставит, а значит, будет и дальше продолжаться жизнь, сил вынести трудности у него хватит. Однако все это произойдет позже.

Вернемся к тому времени, может быть, самому страшному, когда в Петропавловской крепости заключенные ждали суда, формулировки их вины.

Наконец, 10 июля 1826 года всех собрали «в большом зале комендантского дома». За огромным столом