Надежда: Автобиография - Папа Римский Франциск

знал с начала моего епископского служения. С 1997 г. он был приходским священником в церкви Вирхен-де-Каакупе (Пречистой Девы из Каакупе) в Вилья–31. Это человек Божий, один из священников, которые всегда трудились в «вильяс мисериа»[53], трущобах Буэнос-Айреса. Только в столице таких районов около 30, а во всей провинции не меньше 1000. Вильи – это сгустки человеческой жизни, муравейники, где живут сотни тысяч людей. В основном это семьи из Парагвая, Боливии, Перу и из глубинки страны. Государство ничего не делает для этих людей, для них оно как будто не существует, а когда государство самоустраняется в течение 40 лет, не предоставляя ни жилья, ни электричества, ни газа, ни транспорта, неудивительно, что его место занимает параллельная организация. Со временем массово ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■[54], а вместе с ними – насилие. Все это ведет к распаду семей. ■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ Там, на окраинах, которые для Церкви должны стать новым центром деятельности, группа волонтеров и священников вроде отца Пепе живет и каждый день несет свет Евангелия людям, отвергнутым смертоносной экономикой.

Тот, кто называет религию утешительной сказкой, разобщающей людей, пусть сначала прогуляется по вильям и посмотрит, какие невероятные перемены совершаются там благодаря вере и пастырскому служению. Пусть познакомится с огромным культурным богатством. Воочию убедится в том, что вера, как и каждое богослужение, – это всегда встреча и именно мы можем многому научиться у бедных, а не они у нас. Когда меня называют «Папой-вильеро», я молюсь лишь о том, чтобы всегда быть достойным этого звания.

Встречи с отцом Пепе благотворны для моей души и духовной жизни. Со временем мы стали настоящими друзьями. В тот год, кажется 2001-й, отец Пепе, уже довольно долго служивший в трущобах, переживал сложный, мучительный период, кризис священнического призвания, как он потом сам рассказывал. Он откровенно поговорил со своим руководством, попросил освободить его от священства и пошел работать на обувную фабрику. Когда он сообщил мне об этом, я просто сказал: «Приходи, когда захочешь». И он стал приходить: не раз после работы проделывал двухчасовой путь до кафедрального собора. Дождавшись его, я открывал дверь, и мы разговаривали. Всегда совершенно свободно. Встреча за встречей, месяц за месяцем шло время, пока однажды вечером он не пришел и не сказал: «Отец, вот я здесь… Я хотел бы служить мессу». Мы обнялись. Я спросил: «Хочешь, отслужим вместе 20 июля, в День друга?» Он обрадовался. «Тогда давай сделаем это в Сан-Игнасио, – сказал я, – меня пригласила туда одна женщина из Флореса».

С отцом Пепе в Вилья–31 в Буэнос-Айресе

И мы отправились на мессу. По улице Боливар дошли до церкви, где собрались бывшие и «действующие» проститутки. Все они хотели исповедаться. Служба вышла прекрасной. Порота тоже была довольна, почти растрогана. В последний раз она позвала меня через некоторое время, уже из больницы. «Я попросила тебя прийти, чтобы ты соборовал и причастил меня, – на этот раз мне не выкарабкаться, сам понимаешь». И все это вперемешку с руганью в адрес врача и соседки по палате – даже теперь, совсем обессиленная, она не утратила боевого духа. «Нрав и облик до могилы» (Genio y figura hasta la sepultura)[55], – говорят в Аргентине.

Но ушла она хорошо – как «мытари и блудницы», что «вперед вас идут в Царство Божие» (Мф. 21:31). Я очень любил Пороту. И до сих пор в день ее смерти не забываю помолиться за нее.

6

Как натянутая струна

Мои дедушка и бабушка по материнской линии жили в Альмагро, в большом доме по улице Квинтино Бокайува, 556. Даже сейчас я помню этот дом во всех подробностях: прихожая, потом узкий коридорчик, дверь, за ней еще одна, ведущая во внутренний дворик, дальше гостиная, просторная столовая, кухня, ванная и две спальни, казавшиеся мне огромными. Во дворе были и другие постройки, а также сад, полный цветов, с одной тороны граничивший с курятником, а с другой – с мастерской, где мой дед, Франсиско Сивори, как и его брат, работал столяром-краснодеревщиком. Изысканная мебель, инкрустации, облицовка – все исполнено и отделано с величайшим мастерством и монашеским терпением.

Приятель деда торговал анилиновыми красителями для дерева и заходил в мастерскую каждую неделю. Они усаживались во дворе и подолгу беседовали, потягивая чай с вином. Для меня это был просто учтивый господин в темном костюме, с длинной седой бородой и изысканными манерами, – казалось, живется ему несладко. Каково же было мое удивление, когда взрослые сказали, что этот человек, представлявшийся просто доном Эльпидио, был вице-президентом страны и министром внутренних дел при президенте Иполито Иригойене в правительстве, возглавляемом Радикальным гражданским союзом, свергнутом в 1930 г. первым из длинной череды военных переворотов. Его звали Эльпидио Гонсалес. Два года он провел в тюрьме, а выйдя оттуда без гроша в кармане, отказался от пенсии или пожизненного содержания. Ночевал в дешевой гостинице на улице 9 Июля. Эту гостиницу потом снесли, когда решили превратить улицу в проспект. Большинство постояльцев тогда переселили в «Отель для иммигрантов» – еще худшую крысиную нору. В день выселения дон Эльпидио сложил свои скудные пожитки в потрепанный чемодан и, как обычно, отправился продавать краски. Рассказывали, что незадолго до этого в гостиницу явился эмиссар нового президента, вероятно обеспокоенного возможным политическим скандалом из-за сложившейся ситуации. У него был пухлый конверт с деньгами для дона Эльпидио – этой суммы хватило бы на покупку любого дома в Буэнос-Айресе. Но дон Эльпидио решительно отказался, предупредив эмиссара: если подобное повторится, он заявит о попытке купить его молчание. Точно так же он отказался от солидной пенсии, назначенной Национальным конгрессом для всех бывших государственных чиновников. Дон Эльпидио умер в бедности октябрьским утром 1951 г., на три года раньше своего друга Франсиско. Дед часто рассказывал нам, детям, историю дона Эльпидио как пример честности в политике.

Как и Эльпидио Гонсалес, мой дедушка был радикалом и занимал активную политическую позицию. Его призвали на воинскую службу в Аргентине в конце XIX в. и отправили в пампасы, в Кура-Малаль. До самой смерти, 26 июля 1954 г., он оставался худощавым, подтянутым и элегантным: не припомню, чтобы он выходил из дома без галстука, жилета, трости, а часто даже в гетрах, как тогда было принято. Родился он в Буэнос-Айресе 80 лет назад, 12 марта 1874 г., в семье выходцев из лигурийского Леванто, что в окрестностях Когорно, и был старшим из троих детей. Его жена, Мария Гонья, моя бабушка, была эмигранткой в первом поколении, дочерью сапожника и крестьянки. Она появилась на свет