Старость - Симона де Бовуар

укреплениями Рима, трудился над строительством дворца Фарнезе, разработал проект площади и дворцов Капитолия. В 1548 году он создал бюст Брута. Когда в 1549-м работа над Паолинской капеллой была завершена, он перестал писать. Отныне он посвятил себя скульптуре и архитектуре.

В 1547 году его назначили главным архитектором строительства собора Святого Петра. Он принял эту должность против воли — и с самого начала оказался объектом преследований со стороны так называемой группы Сангалло, которая его ненавидела: в ряде случаев папа предпочел проекты Микеланджело замыслам Сангалло. Сам Сангалло умер в 1546 году, но его сторонники оставались ему верны. Они исказили замысел, который Браманте оставил незавершенным; Микеланджело, добившись полноты управления, первым делом уничтожил всё, что искажало первоначальный проект. За это его обвинили в тирании и мании величия. Чтобы отстоять свои идеи, он проводил на строительной площадке целые дни. Здоровье по-прежнему серьезно беспокоило его: «Из-за болезни, мешающей мне справить нужду, я тяжело страдал; рычал днем и ночью, не находя покоя, и, по словам врачей, у меня камень в мочевом пузыре». Над ним вновь повис риск смерти.

В 1555 году, после 25 лет совместной работы и тесной дружбы, он потерял Урбино. Тогда у него не осталось никакого желания, кроме как умереть. Всю жизнь его терзала навязчивая мысль о смерти. Еще в юности в письмах и стихах он писал о своей «близкой смерти», жаловался на то, что он «не только стар, но уже числится среди мертвых». В стихах он описывал, как ощущал, будто кожа его сохнет и стягивается. С годами он пытался преодолеть этот страх и принять смерть как избавление, открывающее душе врата рая. Но когда у него отняли Урбино, он всем сердцем стал желать конца. Он лишился не только дорогого друга, но и опоры, без которой возраст делал его особенно уязвимым. В одном из писем другу он написал: «Пока он был жив, он был моей жизнью; умирая, он научил меня умирать — не с сожалением, а с желанием смерти». И в одном из сонетов:

…Теперь из гроба сам

Меня зовет он взвиться над низиной

Туда, где ждет обоих нас покой{127}.

В те же годы он писал Вазари: «Меня уже ничто не привлекает — кроме смерти». О себе он говорил так: «Беден, стар и принужден служить другим, я — конченый человек, коль вскоре не умру».

Он прожил еще восемь лет, и последние годы его жизни были очень мрачными. Он страдал от сознания своей старости, немощи, болезни. «Меня предают бегство моих дней и мое зеркало», — писал он. Возраст не позволял ему столь тщательно контролировать работы в соборе Святого Петра, как того требовало дело, жаловался он Вазари. А поскольку рабочие всё снова и снова изобретали предлоги, чтобы затягивать выполнение поручений, он писал: «Если бы можно было умереть от стыда и скорби — меня бы уже не было в живых». В 1558 году в письме к Амманати он жаловался на старость, на ухудшение зрения: «Я стар, слеп, глух, в разладе с руками — и с самим собой». Он плохо слышал, у него в ушах стоял постоянный звон.

Но более всего омрачало его последние годы переменившееся отношение к искусству. Всю жизнь он был глубоко набожен и верил, что единственное оправдание искусства — служба Богу; но он также считал, что, если писать и ваять с любовью, этим он действительно служит Ему. По его убеждению, именно Бог ведет руку художника, движимого доброй волей; а создавать в скульптуре или живописи образы красоты сотворенного мира — значит воздавать Богу хвалу. Эта вера, поддерживавшая его всю жизнь, к концу поколебалась. Уже в 1538-м, услышав, что португальская знать не придает живописи никакой ценности, он ответил: «Они правы». В 1554 году в одном из сонетов он признавал, что более не видит в искусстве ничего, кроме праздного занятия, отвлекшего его от заботы о спасении души:

В тираны, в боги вымысел дало

Искусство мне, — и я внимал, не споря;

А ныне познаю, что он, позоря

Мои дела, лишь сеет в людях зло.

В другом сонете он писал:

Внуши мне ярость к миру, к суете,

Чтоб недоступен зовам, прежде милым,

Я в смертном часе вечной жизни ждал{128}.

Посылая эти сонеты Вазари, он приписал: «Когда вам стукнет 80 — вы поймете, что я чувствую».

Он называл свои скульптуры «куклами». Он полагал, что напрасно посвятил себя искусству вместо того, чтобы целиком отдаться Богу. Он ошибался, думая, что исполняет божественное предназначение: на деле он лишь поставил под угрозу свое спасение. Это разочарование объяснялось как возросшей глубиной его религиозного чувства, так и близостью смерти, к которой он готовился с тревогой, а также всеми теми волнениями и тяжелой усталостью, что на него свалились.

Тем не менее он продолжал работать. Он создал прекрасные проекты для ворот Пия. Строительство собора Святого Петра продвигалось; но ему не удалось добиться утверждения своего общего архитектурного замысла и проекта фасада. Лишь купол был осуществлен в соответствии с его мечтой. Мучимый подагрой, по ночам он не мог заснуть. Тогда он бродил по мастерской и резцом атаковал мрамор с юношеской энергией. Он создал свою самую прекрасную «Пьету». Иногда по ночам, чтобы отвлечься от боли, он верхом разъезжал по безлюдным римским улицам. Он чувствовал, что ум его слабеет. Писал Вазари: «Память и разум уже забрели вперед — ждать меня в другом мире». В его стихах мысль о смерти звучала всё настойчивее. В 1561 году, в 86 лет, у него случился обморок; он долго оставался подавленным и немного странным. Но его энергия оставалась неукротимой. В 1563 году его главный помощник, которого он сам назначил руководителем строительства собора Святого Петра, был убит врагами; еще одного из его лучших помощников, Гаэту, по ложному обвинению в краже бросили в тюрьму. Микеланджело вмешался: обратился к папе, и тот распорядился освободить Гаэту. Тогда он назначил его руководителем работ. Административный совет попытался заменить его неким Нанни, который возомнил себя полным хозяином положения. Микеланджело дал ему отпор — и добился, чтобы место осталось за Гаэтой. Ему тогда было 88. Вскоре после этого, простудившись во время одной из своих ночных прогулок, он умер, страдая от сильных болей, так и не увидев завершения купола собора Святого Петра.

Парадокс его старости в том, что, будучи твердо убежденным — как он не раз писал в своих сонетах, — что «искусство и смерть плохо уживаются», желая посвятить себя спасению души, молитве, Богу, постоянно жалуясь