Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

Прославлен наш народ

И разумом и волей

У всех земных широт,

У всех земных раздолий,

Великий,

Могучий,

Советский народ.

К борьбе его зовет,

Простерши руку, Ленин.

В стремлении вперед

Вовеки неизменен

Великий,

Могучий,

Советский народ!

Или такое:

Светлой радостью,

Творческой силой

Родины милой

Нам жизнь полна.

Высится гордо на все времена

Царство трудящихся, наша страна,

Ленина, Сталина

Гений – он с нами,

Он – наше знамя,

И ему верна,

Славит бессмертных вождей имена

Победоносная наша страна.

Ну и совсем комичное:

Трубите, все трубы! Гремите, литавры!

Хвалите родимой страны благодать.

Вовек не увянут советские лавры,

И славе российской вовеки сиять.

И наконец:

Греми, труба правды,

Над краем родным!

Звучат слова клятвы —

Великий наш гимн.

Как видим, по содержанию тексты мало чем отличались, их роднили и общий низкий художественный уровень, и редкостное лизоблюдство. Но про увядание лавров – это, конечно, сильно написано. И все это, да еще под бездарную музыку, слушали целыми днями члены комиссии. К тому же маршал Ворошилов, проштрафившийся на фронтах Великой Отечественной и отосланный Сталиным на культурный фронт, имел серьезные повреждения в голове вследствие тяжелой травмы. Слухом он обладал явно не идеальным. «Мне очень нравится, но я немного туг на ухо», – любил повторять маршал в эти дни, похлопывая себя по уху (к концу жизни он совсем оглох – но к этому времени его переместили на должность председателя Президиума Верховного Совета СССР, где надо было не слушать, а только вручать ордена). Глухота не мешала Ворошилову делать далекоидущие выводы о ценности представленных на его суд произведений. С другой стороны – только такой человек и мог выдержать многочасовое мучение «увядшими лаврами»[128].

Достойную пару Ворошилову по уровню интеллектуальной посредственности представлял Александр Сергеевич Щербаков, одновременно занимавший с десяток государственных должностей и исправлявший множество обязанностей: первый секретарь Московского городского и областного комитетов партии, начальник Главного политического управления Красной армии, заместитель наркома обороны, председатель Совета военно-политической пропаганды, секретарь ЦК ВКП(б), кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), завотделом международной информации ЦК ВКП(б), депутат Верховного Совета СССР, начальник Совинформбюро, и это еще не всё… И сколько же здоровья надо иметь, чтобы все успевать, тем более в военное время, и к тому же в период непрекращавшейся даже во время войны борьбы за власть в Кремле, то есть борьбы за выживание (или «на выживание»). И сколько водки нужно было выпить, чтобы выдержать такое огромное напряжение. Неудивительно, что прожил товарищ Щербаков недолго, скончавшись в возрасте сорока трех лет на следующий день после Победы. Хоронили его под им же одобренный гимн[129].

Впечатлениями о Щербакове поделился в своем дневнике Корней Чуковский: «Когда умер сталинский мерзавец Щербаков, было решено поставить ему в Москве памятник. Водрузили пьедестал – и укрепили доску, возвещавшую, что здесь будет памятник А. С. Щербакову. По культурному уровню это был старший дворник. Когда я написал “Одолеем Бармалея”, а художник Васильев донес на меня, будто я сказал, что напрасно он рисует рядом с Лениным – Сталина, меня вызвали в Кремль, и Щербаков, топая ногами, ругал меня матерно. Это потрясло меня. Я и не знал, что при каком бы то ни было строе всякая малограмотная сволочь имеет право кричать на седого писателя». Писателю Алексею Николаевичу Толстому не нравилось лицо Щербакова, он жаловался: «Не могу смотреть на него: парализует… Кролик, проглотивший удава».

Кто знает, быть может, терзание гимнами поспособствовало скорой кончине Щербакова, вынужденного вместе с Ворошиловым слушать всю эту бессмысленную белиберду, в исполнении которой принимали участие лучшие солисты Большого театра – Александр Батурин, Алексей Большаков, Соломон Хромченко, Мария Максакова, Наталья Шпиллер, а также певцы из других музыкальных театров и Всесоюзного радио, привлекли даже Владимира Бунчикова, но без Владимира Нечаева («Летят перелетные птицы»). Кстати, Батурин (помимо Неждановой) учил Ворошилова петь. И это не шутка. Бас Александр Ведерников рассказывал, что после войны учился в консерватории в классе Батурина, так студенты боялись лишний раз о чем-либо попросить своего педагога, зная, что он дает уроки Ворошилову. Как выразился Ведерников, «скажешь что-нибудь ему лишнее, и отправят тебя в Сибирь».

Баритон Алексей Иванов записал в дневнике 25 октября 1943 года: «Я спел два гимна С. Прокофьева и один – Д. Шостаковича. Несмотря на то что писали самые почтенные авторы, их произведения не оставили должного впечатления. Гимн Шостаковича отдавал каким-то великопостным духом, вроде “Благообразного Иосифа”, а у Прокофьева получился наоборот – довольно джазообразный… Во всяком случае, правильно заметил по окончании прослушивания К. Е. Ворошилов, что гимн должен поднимать народ, чтобы действительно его можно было слушать только стоя. “Вот как в царское время пели: ‘Боже, царя храни!’ – пропел с большим пафосом своим сипловатым тенорком Ворошилов, – и не хочешь, да встанешь!”». В этих словах маршала слышатся прямо-таки сталинские нотки: вероятно, что Иосиф Виссарионович, напутствуя своего друга Клима, ориентировал его именно на гимн царской России[130].

Музыку гимна сочиняли все подряд, включая лучших на тот момент композиторов, среди которых были Сергей Прокофьев, Дмитрий Шостакович, Арам Хачатурян, Георгий Свиридов и другие. А как же иначе – попахивало орденами и Сталинской премией! Правда, Прокофьев не приезжал на прослушивания его гимна. По мнению Кирилла Кондрашина, Сергей Сергеевич «написал что-то, чтобы отписаться». Так что отзыв Алексея Иванова о его музыке можно считать объективным – гимн в жанре джаза мог понравиться правительственной комиссии только в страшном сне. 2 ноября 1943 года Иванов записал: «Я спел еще нескольких авторов, в том числе Хачатуряна и М. Коваля. У Хачатуряна хотя мелодия и довольно простая, но он написал без расчета на массовое исполнение, в смысле тесситуры. Гимн Хачатуряна написан в фа-мажоре, и автор не пожалел накатать в каждом куплете по восемь верхних фа, так что я, представляющий собою средний голос (наиболее распространенный в массе), но с профессиональной техникой, когда спел три куплета, взяв таким образом двадцать четыре раза верхнее фа на протяжении четырех минут, почувствовал большое утомление. Естественно, что масса спеть это произведение не сможет. Транспонировать его также нельзя, потому что тогда вся мелодия уйдет в подвал и пропадет звучность. Остальные гимны были