Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

может внести исправления за пять часов. Это несерьезно. Такой несерьезный человек не может быть автором государственного гимна. Это еще раз доказывает, что Сталин ни черта не смыслил в композиции. Имей он хоть малейшее представление о ней, он бы ничуть не удивился моей оценке, но было ясно: Сталин знает о музыке столько же, сколько и о других предметах, а вопрос оркестровки затронул только для того, чтобы покрасоваться, и моя хитрость не сработала. Мы с Хачатуряном провалились. Хачатурян позже обвинял меня в легкомыслии. Он говорил, что, если бы я запросил по крайней мере месяц, мы бы победили. Не знаю, может, он и прав. Так или иначе, Сталин осуществил свою угрозу: гимном назначили песню Александрова… Но удача этому сочинению не была суждена, и вовсе не из-за музыки, а из-за слов. Что касается музыки, то такова традиция. У государственного гимна должна быть плохая музыка, и Сталин, вопреки ожиданиям, не порвал с традицией». Сталина понять можно – ему в Тегеран пора лететь, на встречу с Черчиллем и Рузвельтом. А тут с гимном никак не решится. Вот так и родился советский гимн.

30 декабря 1943 года в Большом театре состоялось прослушивание текста и музыки утвержденного Государственного гимна Советского Союза в исполнении симфонического оркестра ГАБТа под управлением Мелик-Пашаева и Краснознаменного ансамбля Александрова. В половине двенадцатого Михалкова с Эль-Регистаном, а также Александрова приглашают в гостиную правительственной ложи, а там уже стол ломится от вин и яств. Киндзмараули, цинандали, водка и коньяк. Сталин во главе, по левую и правую руку от него садятся удачливые поэты, затем Мелик-Пашаев, Чернецкий, Александров, Шостакович. Напротив них – Молотов, Ворошилов, Микоян, Берия, Калинин, Хрущёв…

– Товарищи, по старому русскому обычаю надо «обмыть» принятый гимн! – провозглашает Сталин.

Все пьют. Далее разворачивается занятная сцена, по раболепству сравнимая, наверное, с тем, что происходило при крепостном праве. Ни с того ни с сего угодливый Эль-Регистан решил положить на тарелку Сталину кусок ветчины:

– Разрешите за вами поухаживать, товарищ Сталин?

Вождю не нравится, отодвинув тарелку, он парирует:

– Это я за вами должен ухаживать, а не вы за мной. Здесь я хозяин… Кстати, кто вы по национальности?

– Армянин.

– А почему вы Эль-Регистан? Вы кому подчиняетесь? Муфтию или католикосу?

– Католикосу, товарищ Сталин!

– А я думал, муфтию…

Затем Эль-Регистан, никем на это не уполномоченный, решил примерить на себя роль тамады. Перечислив в тосте фамилии Ворошилова и Молотова, он лишь потом назвал фамилию Сталина и был резко оборван Щербаковым: «С этого надо было начинать!» В итоге Сталин перебил неказистого тамаду Эль-Регистана, забывшего от страха, кто здесь хозяин: «Мы приняли новый Гимн страны. Это большое событие… Александр Васильевич Александров создал в свое время музыку “Гимна партии большевиков”, которая больше всего подошла для Гимна Советского Союза». А Шостаковичу он сказал: «Ваша музыка звучит очень мелодично, но что поделать, Гимн Александрова более подходит по своему торжественному звучанию. Это – Гимн могучей страны, в ней отражена мощь государства и вера в нашу победу». В общем, те самые банальные слова, о которых и писал Шостакович[131].

Тут же вождь велел Щербакову подготовить решение Совнаркома об исполнении нового гимна в новогоднюю ночь 1944 года. Тот немедля вышел из гостиной и довольно быстро вернулся с проектом документа. Михалков пытался заглянуть через плечо Сталина – что напечатано на бумаге:

– А вы, Михалков, не заглядывайте! Тут мы без вас обойдемся.

– Извините, товарищ Сталин! Я случайно…

– И не заикайтесь! Я сказал Молотову, чтобы он перестал заикаться, он и перестал.

Молотов заулыбался, а Щербаков поднял тост за Сталина, который обратился к Михалкову с самыми разными напутствиями:

– Не надо пить до дна за каждый тост. С вами неинтересно будет разговаривать. И не робейте!.. Мы нахалов не любим, но и робких тоже не любим. Вы член партии?.. Это ничего. Я тоже был беспартийный…

Наконец, Михалков стал читать по просьбе Сталина «Дядю Степу», военные же стихи ему пришлись не по нраву. Много лет спустя поэт напишет: «Можно сказать, что члены политбюро не принимали никакого участия в разговоре. Они ограничивались короткими репликами, поддакивали. Приглашенные со стороны товарищи тоже чувствовали себя скованно. Только мы с Регистаном вели себя свободно, если не сказать развязно – выпитое вино оказывало свое действие. Мы настолько забылись, где и с кем находимся, что это явно потешало Сталина и неодобрительно воспринималось всеми присутствующими».

Под конец изрядно принявшие на грудь поэты решили потешить вождя самодеятельной сценкой про девочку и немецкую бомбу. Михалков изображал трусоватого офицера, никак не решавшегося подойти к этой самой бомбе. Не разобрав, он схватил для своей роли в прихожей первую попавшуюся фуражку – к ужасу Власика, ею оказалась фуражка Сталина. Шутовство удалось – вождь смеялся до слез. Так провеселились до половины четвертого утра, простившись как добрые друзья: Сталин поклонился поэтам, «по-рыцарски» махнув рукой. Они были счастливы…

Новый гимн прозвучал по радио в ночь с 31 декабря 1943-го на 1 января 1944 года. Что же касается новой оркестровки, то уже после премьеры гимна ее поручили, пожалуй, самому главному специалисту в этом вопросе – Дмитрию Романовичу Рогаль-Левицкому. Крупнейший в Советском Союзе мастер инструментальной обработки музыкальных произведений Рогаль-Левицкий что только не оркестровал – и «Шопениану», и «Скрябиниану», и «Кармен», и даже такое экзотическое произведение, как балет «Тарас Бульба» Василия Соловьева-Седого, а еще «Интернационал», гимны союзных республик и стран народной демократии. По аналогии его можно назвать лучшим музыкальным кутюрье своей эпохи, одевавшим неказистые вроде мелодии (и даже «плохую музыку», как ее называл Шостакович) в изысканные одежды, в которых эту самую мелодию порой не мог узнать ее автор-композитор.

Рогаль-Левицкий успешно справился с поставленной перед ним задачей и побывал в ложе у Сталина в марте 1944 года: «Раздвинули второй занавес, и Ансамбль Александрова зычно “оторвал” гимн уже с новыми изменениями, введенными в нашу партитуру. Воцарилась мертвая тишина. Зашелестел занавес. Все встали и вышли. Ложа опустела. Недоумение было полное. Через несколько минут кто-то вышел к рампе и словами “оркестр свободен” закончил странный вечер, продолжавшийся не более десяти минут». Рогаль-Левицкого немедля позвали: «Дмитрий Романович, вас просят!»

Он сорвался с места и бегом пустился за кулисы: «У каждой двери раздавался окрик стражи: “Рогаль-Левицкий!” – и я, как мячик, передавался от одного поста к другому. На сцене уже ждали. Нас сопровождали адъютанты Ворошилова и Сталина. Через сцену мы шли гуськом. Шествие открывал кто-то из личной охраны Сталина, затем шел Александров, Пазовский, я, Храпченко, и в хвосте плелись два адъютанта. Мы подошли к правительственной ложе.

– Минуту обождите! – отрезал