Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

Но Голованов вернулся на родину не с пустыми руками – с дорогими сердцу впечатлениями, отразившимися в его путевом дневнике: «Море, горы, звезды, тишина. Итальянец шофер. Ночное кафе. Утром рано в Неаполе. Поиски виллы Акопова (консула). Две камеры лопнули, бензин весь. Наконец, нашли Акопова. Полевщиков: кража ночью, шум в газетах, 10 душ карабинеров. Чай, дивный вид на Неаполь, исключительно интересно. Порт. Теплоход “Россия”, капитан, советник Молотова, его жена. Наконец, впустили на пароход. Мытарства, хождение по мукам – не знали, куда извести лиры. Обед в старом ресторане, типажи неаполитанцев: мальчишки-мерзавцы, манерные девочки, педерасты. Телеграф, беганье за вином во фьяске». И все же бесследно эта поездка не прошла – после начала борьбы с формалистами завистливые коллеги, которых не взяли в Италию, все припомнили. На погромном собрании в консерватории итальянский вояж Голованова и Шебалина был с трибуны назван «увеселительной прогулкой». Обвинитель не знал, кем именно была санкционирована прогулка, чем и воспользовался Шебалин, сидевший в зале. Виссарион Яковлевич прошел на сцену и после большой паузы обратился к партеру: «Я не совсем понимаю, как можно называть личное задание товарища Сталина “увеселительной прогулкой”?» Желающих поспорить не нашлось: предупреждать надо!

В отечественном музыковедении отчего-то совсем не отражена эта поездка, как и сама попытка вернуть музыкальную Россию в те золотые времена, когда итальянские профессора учили молодых русских певцов уму-разуму и хорошему голосу. И не в Неаполе и Милане, а в Москве и Петербурге. Результаты обучения налицо – научившаяся петь талантливая молодежь обеспечила своими голосами Большой театр и Мариинку лет на двадцать-тридцать. А потом они постарели. А смены-то нет (да и школы тоже!). Вот и решили повторить все сначала, только не с того конца начали – ибо прежде нужно было вернуть самодержавие, переименовать обратно Ленинград и где-то найти новых Рубинштейнов. А сделать это в 1940-х годах оказалось крайне трудно, по понятным причинам. Да, не зря Антонина Нежданова в ответ на комплимент Ирины Масленниковой (жены Покровского), что, мол, «вы, Антонина Васильевна, яркая представительница русской вокальной школы», отрезала: «Какой еще русской? Я такой не знаю. Я училась у итальянцев».

Новую попытку научиться у итальянцев петь предприняли через 15 лет после той «увеселительной прогулки», когда медлить уже было нельзя и советские лавры подзавяли. Стажировка в Италии стала новым этапом в жизни Большого театра. В 1962 году Министерство культуры наконец-то признало, что в Италии поют лучше. И решили по всей стране отобрать самых лучших молодых певцов из оперных театров (итальянцы же отправили в СССР стажироваться балерин – такой своеобразный бартер). Сначала состоялся тщательный отбор в республиках, затем всесоюзный конкурс, заключительный этап которого проходил в Большом зале Московской консерватории. Отборочной комиссией руководила Ирина Архипова. В пятерку победителей вошли ленинградец Владимир Атлантов, бакинец Муслим Магомаев, киевляне Анатолий Соловьяненко и Николай Кондратюк, рижанин Янис Забер. О высоком уровне отбора свидетельствует тот факт, что любимец Хрущёва украинский баритон Дмитрий Гнатюк на стажировку не попал.

Владимир Атлантов, узнав о том, что в Кировский театр пришла телеграмма от Фурцевой, извещающая о его поездке в Милан, был потрясен. Ему не грезилось такое даже в снах. Вместо Советской армии, время служить в которой для него пришло (почетная обязанность! – любой ансамбль с руками оторвал бы такого солиста), его посылают на стажировку в Италию в «Школу усовершенствования вокалистов» при Ла Скала, где он проведет два сезона с 1963 по 1965 год. Так отозвалась для тенора победа на Конкурсе вокалистов им. М. И. Глинки в 1962 году.

Стажировка началась в январе 1963 года и проходила в Ла Скала, жили советские певцы на стипендию в 100 тысяч лир ежемесячно – не такие уж и большие деньги, учитывая уровень цен в магазинах (инфляция!), в пересчете на рубли выходило 150 целковых. Хорошо хоть, что театр оплачивал проживание в отеле. Как родных их принял директор театра Антонио Гирингелли, шлифовкой голоса занимался маститый маэстро Дженнаро Барра, рассказывавший певцам о своих отношениях с Шаляпиным, об Артуро Тосканини, о Джакомо Пуччини (композитор подарил ему клавир «Манон Леско» за два года до своей кончины). Но даже если бы посланцы Москвы просто посещали Ла Скала – и спектакли театра (которыми дирижировал и Герберт фон Караян), и его кулисы, – уже этого хватило бы, чтобы изменить их мировоззрение и представление об истинных путях, которыми артист идет к совершенству. Театр поразил их не только высочайшим уровнем спектаклей и отлаженной работой технических служб. «Для нас, молодых певцов, театр был образцом настоящего профессионального служения любимому делу, строжайшего академизма и скрупулезного отношения к нотному материалу. Приведу только один пример. Когда я начал учить партию Фигаро в “Севильском цирюльнике” Россини, пришел с нотами на урок к концертмейстеру, сел за рояль и, как принято у нас, жду начала урока. Маэстро предлагает петь нотный материал, который я не знаю, и в итоге выпроводил меня из класса. Оказывается, у них певец должен самостоятельно овладеть партией, а с концертмейстером ее только шлифовать», – вспоминал Атлантов.

Потрясение от самого Милана оказалось не менее сильным: «Я стал смотреть, как люди одеваются, разинув рот. Я помню, что часто на улице я натыкался на фонари, потому что глаза мои смотрели не туда, куда я иду, а голова была повернута на витрины. Кормили нас один раз в день обедом. И надо было вносить за это какие-то деньги. Но мы скоро перестали их платить. Надо было одеться и купить жене, папе, маме какие-то подарки. Я уже не помню, что я там покупал, но приходилось об этом думать так, чтобы не умереть с голоду. Мы устраивали какие-то складчины, нам присылали что-то из дома. Тогда у нас был так называемый “день артиста”. Покупали мы кьянти, которое стоило дешевле, чем вода минеральная, а еще – сыр. Это случалось раза два в месяц. На другой день трудно было идти на урок, и голос почему-то не звучал. Оказывалось, что на русских какая-то напасть: у кого бронхит, у кого трахеит вдруг открывался, а я всегда говорил, что просто съел мороженое».

Выпущенные из клетки артисты возвращались домой не только с толстыми чемоданами, но и с изрядно видоизменившейся системой материальных и моральных ценностей. Советские таможенники в аэропорту придирчиво сравнивали фотографии на заграничном паспорте (который следовало по приезде немедля сдать куда следует) с лицами прилетевших сограждан: какие-то они другие, не наши, видать, наелись там «ихнего» мороженого! А в родном театре на свои перспективы артисты уже смотрели с несколько иных позиций, научившись со временем конвертировать аплодисменты в рубли и доллары. С одной стороны, таково было «тлетворное