Старость - Симона де Бовуар

на усталость, тревоги, духовные заблуждения, которыми он, по его словам, заплатил за созданные им «божественные вещи», он всё же до конца продолжал творить и бороться за свое великое дело. Его письма и стихи тех лет пронизаны мрачным разочарованием — и всё же именно тогда, в эти годы, создав купол Святого Петра и «Пьету Ронданини», он достиг своего зенита.

Несмотря на великолепное здоровье, Верди принял старость неохотно. Ему было 68 лет, когда на сцене миланской Ла Скала с пышной церемонией была представлена его статуя; это вызвало у него живейшее раздражение: «Это значит, что я стар (увы, это так!), что я ветеран, годный для Дома инвалидов… Я сожалел об этой церемонии — и по сей день сожалею о ней». Незадолго до этого он переработал и значительно улучшил одну из своих старых опер, «Симон Бокканегра», которая имела большой успех. Он начал дорабатывать оперу «Дон Карлос» — в 71 год сам руководил репетициями, и опера получила теплый прием. Но никакой радости ему это не принесло: «Бедные артисты, которых многие… как бы это сказать… которым из вежливости завидуют; мы рабы публики, которая, впрочем, в большинстве своем невежественна (что еще полбеды), капризна и несправедлива». Знаменитый во всем мире, в Италии он стал своего рода национальным памятником: где бы он ни появлялся — в театре, на концерте или просто на улице, — его повсюду встречали овациями. Но он всё острее чувствовал разочарование, столь характерное для многих творцов в конце их жизни. Когда его друг Бойто передал ему либретто к «Отелло», директор Ла Скала Фаччо уговаривал его написать музыку. Верди ответил: «Вы правда считаете, что я должен дописать „Отелло“? Но для кого? Для кого? Для себя — мне это безразлично. Для публики — тем более». Он много времени проводил в деревне с любимой женой, занимаясь своими землями и хозяйством, там же он построил больницу. Он путешествовал, посещал выставки; внешне его жизнь казалась вполне приятной. Но в ней таилась глубокая печаль: «Жизнь рождается и исчезает — чаще всего напрасно; приходит пора болезней и немощи — и… аминь». Он часто восклицал с горечью: «Столько работать — и всё равно помереть!» Он потерял Каркано — одного из своих самых близких друзей: «В нашем возрасте каждый день вокруг нас образуется новая пустота», — писал он в одном из писем. А в другом, в день своего семьдесят второго дня рождения: «Сегодня — страшный день: мне 72. Как быстро пролетели эти годы — со всеми этими радостями и печалями, со всей этой изнуряющей работой, усталостью. В нашем возрасте начинаешь остро чувствовать потребность в какой-то опоре. Еще несколько лет назад мне казалось, что я вполне самодостаточен, ни в ком не нуждаюсь. Наивный! Теперь я начинаю понимать, что я… очень стар». Он всё чаще жаловался на физическую и умственную усталость и всё сильнее гневался на природу, отнимавшую у него силы. Он потерял еще одну из самых близких своих подруг.

Тем не менее в 1884–1885 годах — в 72 и 73 года — он с большим усердием работал над «Отелло». Он был изнурен, но остался доволен своим трудом, когда передал партитуру Фаччо. Сам он руководил репетициями оперы. На премьеру съехались знаменитости со всего мира. Спектакль встретили овациями, и по всей Италии «Отелло» имел триумфальный успех. Однако новизна этой музыки немало озадачила слушателей.

В 1888 году, к пятидесятилетию своей первой оперы, он отпраздновал юбилей. Торжества, поток телеграмм, подписанных самыми знаменитыми именами, — все эти свидетельства его огромной славы он встретил с унынием: для него это было лишь пустое суетное оживление. В ответ он захотел сделать нечто, что считал бы действительно полезным, и основал дом отдыха для музыкантов. Он посвятил этому делу много времени.

Он всегда мечтал написать комическую оперу. В 1889 году он начал трудиться над «Фальстафом». Но работал он мало. Он потерял двух последних близких друзей — Приоли и Муцио. Фаччо впал в слабоумие. «Эти утраты выбили меня из равновесия», — сказал он зимой 1890 года. Он был слишком подавлен, чтобы сочинять. Однако в 1893-м опера была завершена, и в январе он сам руководил ее репетициями по шесть-восемь часов в день. Ему было тогда 80, и его физическое и душевное состояние поражало врачей. Ломброзо писал: «Аномалия столь велика, столь необычна, что может поставить в тупик исследователей, посвятивших себя изучению таких случаев». Коррадо Риччи с восхищением описывал его: «Облако белых волос сливается с бородой, образуя некое сияние. Высокий, стройный, подтянутый, он привлекает взгляды, когда идет. Быстр в речи, с легкостью вспоминает имена и даты, ясен и точен, когда говорит об искусстве».

«Фальстаф» снискал триумфальный успех. В Милане, в Риме автора встречали овациями. В Париже успех оперы тоже был огромным. Но здоровье Верди ухудшалось; время от времени у него случались легкие приступы. Он сочинял духовную музыку, но с трудом переносил свое состояние. «Стар, даже очень стар, быстро утомляюсь». «Хоть я и не тяжело болен, у меня тысячи недугов. Ноги едва держат меня, почти не хожу. Зрение слабеет, не могу подолгу читать. Одним словом — тысячи немощей». Смерть жены стала для него тяжелым ударом: «Я один. Грустно, грустно, грустно».

Сначала в Париже, а затем в Турине он исполнил свои «Quattro Pezzi sacri»{129}, которые были очень хорошо приняты. Но это не развеяло его тоски. В 1901 году он писал: «Хотя врачи говорят, что я не болен, я ощущаю, как меня утомляет всё. Я больше не могу читать, не могу писать. Я почти ничего не вижу, еще меньше чувствую — и главное, ноги меня уже не держат. Я не живу, я прозябаю… Мне больше нечего делать на этом свете». Вскоре после этого он ушел из жизни, сраженный гемиплегией.

* * *

Порой старость, напрямую продолжая зрелую жизнь, словно бы остается незамеченной. Для этого необходимо, чтобы она протекала в благоприятных обстоятельствах и чтобы прежняя жизнь дала старику такой запас интеллектуальных и душевных интересов, которые выстоят под натиском лет. Хороший тому пример — Лу Андреас-Саломе, выдающаяся женщина, которую любили Ницше, Рильке и многие другие, а в 50 лет она стала ученицей и подругой Фрейда. Еще в юности Лу завоевала независимость; много трудилась, писала посредственные романы, которые сама не переоценивала, хотя те пользовались успехом. Любопытная, деятельная, волевая, она страстно любила жизнь, и, когда в 35 лет открыла для себя сексуальность, та заняла огромное место в ее существовании, а вместе с тем и в ее мировоззрении. В книге «Эротика» она исследовала связь между сексом и