Старость - Симона де Бовуар

искусством. В 1911 году Лу познакомилась с Фрейдом, который дал научное подтверждение ее догадкам, и она целиком посвятила себя психоанализу. После 60 она выбрала профессию психотерапевта — и достигала в ней таких высот, что это доставляло ей искреннюю радость. Писала она немного, в основном о вопросах психоанализа. Муж, который, впрочем, не много для нее значил, скончался в 1920 году, и несколько лет ей пришлось бороться с серьезными финансовыми трудностями. Она жила в Германии, в большом доме в деревне, который вела старая служанка. Жизнь Лу была наполнена работой, дружбой с Фрейдом, с которым она обменивалась многочисленными письмами, и с Анной Фрейд. По одному важному вопросу их взгляды расходились: слишком уж сильно она любила физическую любовь, чтобы не видеть в сексуальности великолепного и возвышенного проявления индивидуальности; тогда как у Фрейда представление о человеке и его сексуальной жизни было, по существу, глубоко пессимистическим. Так или иначе, это расхождение не мешало их взаимопониманию. В 70 лет из-под ее пера вышла «Моя благодарность Фрейду», в которой она публично отдала дань уважения ученому и человеку, однако подвергла критике его взгляды на творческий процесс — эта тема занимала ее более всего. Фрейд высоко оценил ее труд: «Это подлинный синтез, который дает надежду на то, что пучок нервов, мышц и артерий — продукт рассечения тела скальпелем анализа — удастся вновь собрать в живой организм». Она гордилась его оценкой. «Мои занятия психоанализом приносят мне столько счастья, что, даже будь я миллиардершей, я бы от них не отказалась», — писала она.

В последние годы это счастье оказалось серьезно подорвано. Побеждал нацизм; между тем она была еврейкой, а ненавистная ей злобная сестра Ницше ее презирала. Лу вела столь незаметную жизнь, что ей удалось избежать преследований. Но тело стало подводить ее. Она страдала диабетом, у нее был рак груди, и ее пришлось оперировать. Лишь вернувшись из больницы, она известила друзей — и, набив корсаж, сказала с улыбкой: «В конце концов Ницше оказался прав. Теперь у меня действительно искусственная грудь». Она по-прежнему сохраняла живой интерес к жизни, к идеям, к людям. Говорила, что ощущает себя единой со всем сущим в «великом сообществе судьбы». Ее щедрость, ее ум притягивали к ней друзей. Люди, полюбившие ее книги, в том числе молодые девушки, нередко навещали ее. Но прежде всего — а в ее жизни отношения с мужчинами всегда занимали значительное место — в эти годы у нее завязались еще две дорогие, платонические, но тесные связи с двумя молодыми людьми. С Кенигом, профессором философии, она вела долгие интеллектуальные беседы. А с Пфайфером ее отношения были еще более близкими и глубокими. Он открыл ей свою жизнь, советовался с ней; ее компания была необходима ему. Испытывая к нему полное доверие, она завещала ему права на всё свое литературное наследие. Она решила написать автобиографию, полагая, что ее судьба — ободряющий пример и потому заслуживает того, чтобы о ней рассказать. В последние месяцы она страдала от уремической интоксикации. Пфайфер приходил каждый день; они беседовали, он читал ей страницы ее воспоминаний: ей доставляло радость вновь окунаться в свое прошлое. За несколько дней до смерти она с удивлением прошептала: «Всю жизнь я только и делала, что работала. Но, в сущности, зачем?» Новые друзья не смогли полностью заменить ей тех, кого она потеряла, ведь она сказала также: «Когда я позволяю мыслям блуждать, я не нахожу никого. Лучше всего — после всего — это смерть». Она умерла во сне, 5 июня 1937 года. Эта старость не была легкой. Из ее переписки с Фрейдом ясно, что порой физическая боль казалась ей «безнадежной». Но она не отчаялась. Она слишком много отдала миру — и мир щедро отплатил ей за это.

Впрочем, не следует полагать, будто за «прекрасную старость» всегда воздается некой внутренней справедливостью: богатая и отважная жизнь не гарантирует такого исхода. Физические недуги, политические и социальные обстоятельства могут сделать последние годы очень мрачными. Таковым был случай Фрейда. Его жизнь отличалась поразительной целостностью: преодолевая прошлое, он сохранял его. Дерзкий новатор, выдающийся труженик, он, устрашая современников, сумел всё же навязать им свои идеи; человек с несгибаемым и бесстрашным характером, любящий муж и любимый отец, он мог бы встретить старость плодотворно и безмятежно. Но на деле, хоть сломить его и не удалось — в 1938 году он одним своим появлением и взглядом привел в ужас нацистов, пришедших с обыском в его дом, — старость сделалась для него тягостным испытанием из-за плохого состояния его здоровья, подъема нацизма, тревог за судьбу психоанализа, утраты творческих сил.

В 1922 году, в 66 лет, страдая от сердечной недостаточности, он писал: «13 марта этого года я внезапно вступил в настоящую старость. С тех пор мысль о смерти не покидает меня». На следующий год ему впервые сделали операцию на нёбе; он подозревал рак и потому попросил врача подготовить для него средство, которое бы обеспечило ему в случае долгих мучений достойную смерть. Но он уже мучился и переносил это с трудом. В те дни он писал Лу Андреас-Саломе: «Я полностью разделяю ваше мнение о той беспомощности, которую мы испытываем перед особенно мучительными физическими болями; как и вы, я нахожу их невыносимыми и, если бы только можно было упрекнуть за них кого-то лично, омерзительными». Через месяц он потерял четырехлетнего внука, которого безмерно любил[247]. Никогда прежде его не видели плачущим: «Не помню, чтобы я когда-либо испытывал такое горе, — писал он друзьям. — Работаю лишь поневоле; в глубине души мне теперь всё безразлично». В других письмах он признавался, что полностью утратил вкус к жизни: «Вот в чем секрет моего равнодушия (люди называют это мужеством) к опасности, нависшей над моей собственной жизнью». В тот же год комитет, который координировал в Австрии работу по психоанализу и к которому он был глубоко привязан, оказался на грани распада. «Я пережил комитет, которому надлежало сменить меня, — писал он. — Возможно, переживу и международную ассоциацию. Остается надеяться, что психоанализ переживет меня. Но всё это отягощает конец жизни». Он тяжело переживал творческое бессилие: «У меня больше нет ни одной новой идеи. Не написал ни строчки».

Он отчетливо сознавал нависшую над ним угрозу. В письме к Абрахаму от 4 мая 1924 года он писал: «Формально я будто бы иду на поправку, но в душе у меня глубоко укоренилась пессимистическая уверенность в близкой смерти — уверенность, которую питают мелкие недомогания и неприятные ощущения, всё время вызываемые шрамом; нечто вроде старческой депрессии, сосредоточенной на противоречии между иррациональным желанием жить и разумной готовностью