Старость - Симона де Бовуар

примириться с концом. К тому же я испытываю сильную потребность в покое и отвращение ко всякому общению с людьми». 13 мая 1924 года он писал Лу: «Я вполне смирился со всеми ужасными реальностями, но мне мучительно дается само ожидание будущего; я не могу привыкнуть к мысли о жизни под постоянной угрозой… Шесть часов психоанализа в день — вот и всё, что осталось у меня от прежней работоспособности… От скольких вещей приходится отказываться! И в то же время меня осыпают почестями, ради которых я бы и мизинцем не пошевелил».

Он становился менее восприимчив к вещам и людям — а ведь прежде они привносили в жизнь столько страсти. Уверяя Ранка в своей дружбе, он писал ему в 68 лет: «Хоть я теперь и смотрю на все sub specie aeternitatis[248] и уже не могу интересоваться этим с той же отдачей, что прежде, любое изменение в наших отношениях не могло бы оставить меня равнодушным». Лу, 10 мая 1925 года: «Вокруг меня медленно нарастает панцирь бесчувственности; я это замечаю — и не роптать не приходится. Это естественное развитие, способ начать превращение в неорганическое. То, что называют, насколько я понимаю, „отстраненностью, свойственной старости“. Вероятно, это связано с решающим сдвигом в соотношении двух влечений, чье существование я предполагал… В остальном моя жизнь пока еще сносна. Считаю даже, что нашел нечто принципиальное для нашей работы — но пока оставлю это при себе». В значительной мере он продолжал жить из-за чувства долга перед семьей, но в письме к Пфистеру от 11 октября 1925 года признавался: «Я устал, как и должно быть после трудовой жизни, и полагаю, что вполне честно заслужил покой. Органические элементы, которые так долго держались вместе, начинают расходиться. Кто же стал бы принуждать их держаться вместе еще дольше?»

Из всех своих учеников именно труды Абрахама он ценил выше всего — на него он возлагал надежду в деле последующего развития психоанализа. Но Абрахам умер в декабре 1925 года. Фрейд писал Джонсу: «То безусловное доверие, которое он внушал мне — как, впрочем, и всем нам, — давало ощущение надежности. Нам нужно продолжать работать и поддерживать друг друга… Дело должно идти дальше; по сравнению с ним мы сами мало что значим». Его тревожило сопротивление, с которым сталкивался психоанализ: «Мир выработал определенное уважение к моим работам, но до сих пор анализ был признан лишь самими аналитиками».

Он писал статьи, начал работать над автобиографией. Но ему пришлось перенести новую, крайне тяжелую операцию: удалили часть нёба и часть челюсти; их заменили громоздким протезом, который причинял ему такую боль, что порой он был вынужден снимать его. Протез делал его наполовину глухим, мешал есть и говорить. Он принимал уход только от своей дочери Анны. Кроме того, у него были проблемы с сердцем. «Число разных физических недугов заставляет меня задумываться, сколько еще я смогу продолжать работу — особенно теперь, когда отказ от давней привычки курить заметно ослабил мой интеллектуальный интерес. Всё это омрачает перспективу ближайшего будущего».

В 1926 году, беседуя с американцем Виреком, он сказал: «Возможно, боги милосердны к нам, делая жизнь всё более безобразной, когда мы стареем. В конце концов смерть уже кажется не столь невыносимой, как многочисленные тяжести, что ложатся на нас». Он больше не мог работать: «Мое общее состояние, по-видимому, окончательно отвращает меня от работы…» — писал он Джонсу 20 марта 1926 года. Но вера в ценность собственных идей оставалась непоколебимой: «Противоречия и признание становятся совершенно безразличны, когда у тебя есть внутренняя уверенность», — писал он Лу.

Комитет, который в итоге выстоял, собрался, чтобы отпраздновать его семидесятилетие. Но лучший ученик и друг Ференци начал отдаляться от него. На конгрессе в Инсбруке возникли разногласия. Он по-прежнему страдал; пришлось сменить протез. «Ненавижу свою механическую челюсть, потому что ее устройство пожирает столько драгоценных сил». Он начал писать «Будущее цивилизации». Но боль мешала ему работать. И в письме Джонсу 1 января 1929 года читаем: «Прежняя легкость, с которой у меня рождались идеи, покинула меня с возрастом». Он уже не придавал особой ценности тому, что писал. О своей последней книге он ведет речь в письме Лу 28 июля 1929 года: «Эта книга <…> представляется мне, наверное небезосновательно, совершенно излишней — если сравнить ее с моими прежними трудами, которые всегда рождались из внутренней необходимости. Но что мне остается? Нельзя же целыми днями только курить и играть в карты. Долгие прогулки мне уже не по силам, а бóльшая часть того, что читается, перестала меня занимать». Три года спустя, когда вел переписку с Эйнштейном о мире, он занижал требования к своему вкладу в него — так же, как, по его словам, уже занизил их по отношению к своему протезу. В том году ему пришлось перенести пять операций. Он тяжело переживал известие о том, что Ференци поместили в психиатрическую лечебницу. А Международный психоаналитический издательский дом (ИПФ), существовавший за счет авторских прав Фрейда, оказался на грани закрытия: его книги практически перестали продаваться.

Тем не менее он ничуть не утратил ни свирепости, ни агрессивности. Когда в 1933-м Гитлер пришел к власти, Вирек, кузен кронпринца, публично одобрил письмо, в котором тот отрицал расовые преследования. Фрейд в ярости написал ему: «Скажу вам прямо: мне жаль, что вы опустились до того, чтобы поддерживать столь жалкие и лживые утверждения, какие содержатся в письме вашего имперского кузена… С моим глубоким сожалением». Его беспокоило будущее: «Я больше не тревожусь за судьбу психоанализа. Она надежно обеспечена, и я знаю, что дело в хороших руках. Но будущее моих детей и внуков под угрозой. А собственное бессилие — мучительно!» Несмотря на тревогу и страдания, в 1934 году он начал писать книгу «Моисей и монотеистическая религия». Но он всё чаще сомневался в своих силах. 2 мая 1935 года он писал Цвейгу: «С тех пор как я лишен возможности свободно курить, у меня пропало желание писать <…>, а может быть, эта отговорка лишь прикрывает творческое истощение старости». А Лу, 16 мая: «Не знаю, смогу ли я еще создать что-либо. Думаю, что нет — да и времени не осталось: всё поглощено заботой о самочувствии». Витковскому, 6 января 1936 года: «Моя способность к творчеству иссякла. Вероятно, уже слишком поздно надеяться, что она вернется».

Его интеллектуальное бессилие, физические недомогания, борьба с упрямо разрушающимся телом становились для него всё более тягостными: самоубийство он откладывал лишь ради близких — чтобы не обречь их на страдание. «Если бы я был один, — сказал он Джонсу, —