Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов

Обед был скучен и невкусен после былых обедов в этом доме, но выпили две бутылки французского вина. Кушанья подавались с разными фокусами и назывались по-французски.

После обеда следовало поговорить о деле. Перешли в кабинет. Там тоже перемены. Портреты царя, Врангеля, Фурье и Розенберга, но все замызганное какое-то, как в плохой уездной канцелярии.

– Александр Филиппович, я совсем не хочу, чтобы вы подчинялись мне. Поймите меня как офицер…

– Нет, я вижу, вы хотите играть первую скрипку!

– Поймите меня, без этих товаров и припасов новое дело гибнет. Пока Николай Николаевич исхлопочет высочайшее повеление, люди с голода сдохнут. Ведь «Охотск» уходит.

– Ни о каком высочайшем повелении я не знаю. Это все ваши выдумки! Вы действуете незаконно, и я не могу за вас отвечать!

– Как вам не совестно, Александр Филиппович, говорить мне все это, – беря Кашеварова за пуговицу, сказал капитан любезно, но голос его дрожал от волнения.

– Не извольте меня стыдить! Это неуместные рассуждения!

– Боже мой! Окститесь! Давайте о деле…

– Я только о деле!

– Василий Степанович обещал мне, что вы…

– Что мне Василий Степанович! Какое мне до него дело! Имейте в виду, что я снимаю с себя всякую ответственность за ваши действия на Амуре! Товаров туда дать не могу, и вообще я отказываюсь говорить о том, что мне не будет приказано!

– Я не понимаю, как вы, Александр Филиппович, можете нести такую чушь. Да осознайте, что вы губите амурское дело. Вы – морской офицер, человек, которому должны быть дороги интересы России! Амур будет русским. И это не утопия! – подчеркнул Невельской. – Стыдно, стыдно вам…

– Я все понимаю и глубоко сочувствую вам… Но как бы я вам ни сочувствовал, я не могу…

Кашеваров рассказал, как в день отъезда Завойко собрались на прощальный обед гости и он похвалялся, что выведет Невельского на чистую воду.

Постепенно Кашеваров менялся и наконец согласился отпустить товары и сказал, что возьмет ответственность на себя.

«Охотск» решили отправлять немедленно.

Невельской побывал с Кашеваровым у Орловой. Харитина Михайловна – стройная молодая женщина, с карими глазами и здоровым цветом лица. У нее прямой нос, брови черными густыми дугами.

Когда капитан приходил первый раз на «Байкале», она не поехала к мужу, а лишь послала ему бочонок браги и гостинцы. «Когда картофель соберу, тогда поеду, – сказала она Невельскому. – А то на казну какая надежда! Свое так уж и есть свое!» Теперь огород был убран, и у нее все готово к отъезду. Она везла мужу картофель и овощи. Целую телегу с мешками отправили на пристань для погрузки на судно, и, судя по этому, Кашеваров еще до беседы с капитаном знал, что «Охотск» скоро пойдет в залив Счастья.

– Дай бог здоровья Василию Степановичу, – говорила Орлова. – Это он научил нас снимать тут такие урожаи! Здесь картофель куда раньше поспевает, чем в Охотске!

– Неужели и в Охотске!

– Как же, и на кошке растет! В гальку садят!

Она оставляла в Аяне домик, строенный в самые трудные годы их жизни с мужем. Это было, когда мужа считали каторжным. Теперь она ехала к нему – свободному человеку – строить и обживать другой такой же домик и заводить новое хозяйство.

– Жаль уезжать отсюда, – говорила она, – с каким трудом нам тут все досталось! Вот огород этот… И я вот черемуху и боярку тут из тайги высадила. Правда, свои остаются. Да жаль насиженного места.

– Да, еще просьба, Александр Филиппович. Мне якоря нужны, я не написал это в ведомости, – сказал Невельской.

«Охотск» заканчивали грузить.

– У меня нет якорей! – сухо ответил Кашеваров.

– Я сам видел у вас якоря.

– А я вам говорю, что у меня их нет!

– Вы убедитесь… Пойдемте, – сказал капитан, подымаясь и беря фуражку, – я покажу вам.

Кашеваров на миг смутился, но тотчас опять приосанился и принял суровый вид.

– По смете у меня не значатся якоря, и это значит, что их у меня нет.

– Вон они лежат, видно отсюда! В Петровском нет верпа…[52] Якоря нужны до зарезу…

Кашеваров вспылил и замахал руками:

– Как я могу! Это не мои якоря, может быть! Как я знаю, чьи это якоря!

Капитан ушел на берег, вызвал матросов, велел забрать два якоря и поднять на борт.

Прибежал Кашеваров, стал кричать.

– Якоря не ваши? В ведомости их нет? Что же вы беспокоитесь? – ответил капитан.

Вечером они опять спокойно разговаривали. Кашеваров искренне уверял, что боится Василия Степановича, поэтому так сказал про якоря. Между прочим, Кашеваров спросил, скоро ли капитан будет в Петербурге, и смотрел как-то странно.

Невельскому показалось в этот вечер, что Кашеваров скучает о Петербурге. От одного его оторвали, к другому он, видно, не пристал и сам, кажется, не мог понять, тяжко ему без Петербурга или без Аляски… За алеутов он и за тунгусов и гиляков или за петербургских бюрократов?

Кашеваров дружески и откровенно рассказал в этот вечер, как он провел детство, как учился, как ходил на опись побережья Аляски.

На другой день «Охотск» ушел.

Невельской собирался в Якутск. После обеда он отправился на прогулку.

День был жаркий, капитан снял в тайге мундир и, свернув, положил его на траву, а сам в белой нижней рубашке уселся на берегу. «Дело не зверь – в лес не убежит», – вспомнил он пословицу.

Море было так спокойно, так грело солнце, так хорошо было в этот ясный осенний день и так ярко вспыхивали в глубине моря волны, что капитану никуда не хотелось идти. Он лег на гальку и закрыл глаза. Даже думать ни о чем не хотелось. Потом надоело так лежать, сел, разулся и, засучив штаны выше колен, выставил босые белые ноги солнцу.

Он задремал. Когда очнулся, то увидел ораву мальчишек. Они ловили удочками рыбу, стоя на старом полуразвалившемся причале. Капитан заметил, что на крючки насаживают не червей, а кусочки рыбы. Ловилась камбала.

Геннадий Иванович вспомнил, как он сам ловил на Волге… Поднялся, засучил штаны повыше, побрел через заступившую на отмель воду к причалу и вскарабкался на стоймя вбитые бревна.

– Здорово, ребята!

– Здравствуешь, дяденька! – бойко отвечали мальчишки.

– Как улов?

–