Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май

— О эмир, я хочу этого! — крикнул писарь.

Он готов был расплакаться, так как для него, настоящего мусульманина, было невыносимо осознать, что его дед страдает в шкуре этого осла.

— Скажи мне все, что я должен сделать, чтобы спасти отца моего отца.

— Принеси камень и шнур.

Осел заметил, что мы им занимаемся, открыл пасть и закричал.

— Быстрее, Ифра! В последний раз он так вопит.

Я держал животное за хвост, а маленький башибузук привязывал камень. Когда эта операция была закончена, осел повернул голову, пытаясь мордой скинуть камень. Конечно, это не получилось. Тогда он пытался отбросить камень хвостом, но камень был слишком тяжел, и попытка привела лишь к слабому покачиванию, которое тут же приостановилось, поскольку камень задевал задние ноги осла. Скотина была явно ошеломлена. Осел искоса посмотрел назад, в крайней задумчивости пошевелил длинными ушами, фыркнул и наконец открыл уже пасть, чтобы зареветь, но голос отказал ему. Осознав, что к его главнейшему украшению прицепили тяжесть, осел потерял способность выражать чувства в благородных музыкальных тонах.

— Аллах! Он в самом деле больше не кричит! — воскликнул башибузук. — Эмир, ты самый мудрый человек, которого я когда-либо видел!

Я ушел и лег отдыхать. Внизу же паломники еще долго стояли в ожидании, словно проверяя, удалось ли чудо.

Уже рано утром я пришел в себя от оживления, царившего в деревне. Пришли новые пилигримы. Частично они остались в Баадри, а некоторые после короткого отдыха отправились дальше, в Шейх-Ади. Первым ко мне вошел шейх Мохаммед Эмин.

— Ты смотрел вниз? — спросил он меня.

— Нет.

— Посмотри!

Я вышел на крышу и посмотрел вниз. Там возле осла стояли сотни людей и, удивленно раскрыв глаза, рассматривали его. Кто-то рассказывал вновь пришедшим о случившемся ночью, а когда они увидели меня на крыше, то благоговейно отступили от дома. На такое я не рассчитывал! Я поддался шальной затее, но уж теперь я нисколько не хотел укрепить этих людей в их безрассудном суеверии.

Пришел Али-бей. Он улыбнулся, приветствуя меня.

Эмир, мы обязаны тебе спокойной ночью. Ты великий волшебник. Закричит ли осел опять, когда отвяжут камень?

— Да. Это животное ночами боится и хочет подбодрить себя звуками собственного голоса.

— Не хотите ли пойти на завтрак?

Мы спустились в женские покои. Там уже находились Халеф, сын Селека, которого я мог бы называть своим личным толмачом, а также Ифра с огорченным выражением лица. Жена бея, приветливо улыбаясь, пошла мне навстречу и протянула руку.

— Доброе утро! — поприветствовал я ее.

— Доброе утро! — ответила она. — Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, а ты как себя чувствуешь? — спросил я на курманджи.

— Слава Богу, хорошо!

— Ты уже говоришь на курманджи! — удивленно воскликнул Али-бей.

— Только то, что выучил вчера по книге пира, — ответил я. — А это довольно мало.

— Подходи, садись!

Сначала подали кофе с медовым пирогом, потом — жаркое из баранины, нарезанное тонкими широкими, как хлеб, ломтями. Кроме того, пили арпу, сорт слабого пива, который турки обычно называют арпасу, «ячменной водой». Все приняли участие в этой трапезе, только писарь, уныло съежившись, сидел в стороне.

— Ифра, почему ты не идешь к нам? — спросил я его.

— Я не могу есть, эмир, — ответил он.

— Чего тебе не хватает?

— Утешения, господин. До сих пор я ездил на осле, бил и оскорблял его, почти не чистил, не мыл, часто даже оставлял голодным, и вот я слышу, что это животное — отец моего отца. Он стоит на дворе, и камень все еще висит у него на хвосте!

Ротного писаря нужно было пожалеть. Во мне заговорила совесть. Ситуация была такой глупой, что я не мог удержаться и громко рассмеялся.

— Ты смеешься! — упрекнул меня писарь. — Если бы твой осел был отцом твоего отца, ты бы заплакал. Я должен был довезти тебя до Амадии, но я не могу этого сделать, так как я больше никогда не оседлаю дух моего дедушки!

— Тебе не надо так поступать, тем более что это просто невозможно, потому что никто не может оседлать духа.

— На чем же мне тогда ездить?

— На своем осле.

Он сконфуженно поглядел на меня.

— Но ведь мой осел — дух. Ты же сам это сказал.

— Я просто пошутил.

— О, ты говоришь это лишь для того, чтобы успокоить меня!

— Нет, я говорю это, потому что мне жаль, что ты так близко к сердцу принял мою шутку.

— Эфенди, ты действительно хочешь только утешить меня! Почему осел так часто уносил меня? Почему он столько раз сбрасывал меня? Потому что знал: он вовсе не осел, а я — сын его сына. И почему камень сразу же помог, словно я сделал именно то, что тебе приказала ослиная душа?

— Ничего она мне не приказывала, а отчего помогло мое средство, я тебе скажу. Разве ты никогда не замечал, что петух закрывает глаза, когда кукарекает?

— Я видел это.

— Если с помощью какого-либо устройства силой удерживать его глаза открытыми, он никогда не запоет. Замечал ли ты, что твой осел всегда поднимает хвост, когда захочет закричать?

— Да, эфенди, он в самом деле так поступает.

— Так позаботься же о том, чтобы он не мог поднять хвост. Тогда он перестанет кричать!

— Значит, отец моего отца на самом деле не заколдован?

— Нет, я же тебе сказал!

— Хамдульиллах! Тысяча благодарностей Аллаху!

Он выбежал из дома, отвязал камень от ослиного хвоста, а потом поспешно вернулся, чтобы еще поучаствовать в трапезе. Тот факт, что подчиненному разрешается сидеть за одним столом с беем, еще раз показал мне, сколь патриархальна жизнь езидов.

Глава 12

ВЕЛИКИЙ ПРАЗДНИК

Через час, поутру, я поехал прогуляться со своим переводчиком. Мохаммед Эмин решил остаться дома. Он не хотел показываться на людях слишком часто.

— Знаешь ли ты долину Идиз? — спросил я спутника.

— Да.

— Далеко ли до нее?

— Два часа езды.

— Я хотел бы ее посмотреть. Хочешь проводить меня туда?

— Как прикажешь, господин.

Мы выехали по дороге из Баадри. Хотя вряд ли можно было называть дорогой торную тропу, которая круто шла в гору, а потом столь же круто устремлялась вниз, но мой вороной держался храбро. Верхушки склонов сначала покрывал кустарник, постепенно его сменил густой темный лес, под лиственными и хвойными кронами которого мы и поехали. Наконец тропа стала такой опасной, что мы спешились и вынуждены были вести лошадей в поводу. Надо было тщательно осматривать каждое место, прежде чем