Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май

ни в грош. Он спокойно укладывает человека из-за глотка воды и склоняет затем с тем же спокойствием собственную голову под топор палача. Мы оскорбили этого хаваса, значит, он способен на выстрел. Тем не менее он отнял руку от пистолета и удивленно спросил:

— Ты говоришь на албанском?

— Как слышишь.

— Ты албанец?

— Нет.

— Кто же еще?

— Я немец, но умею разговаривать с такими, как ты.

— Ты только немец? Не маджар, не рус, не серб, не туркчин? Катись к дьяволу!

Он молниеносно поднял пистолет и спустил курок. Не следи я за стволом его оружия, эта пуля прошила бы мою голову, но я пригнулся, и пуля просвистела мимо. Прежде чем он смог выстрелить во второй раз, я подсек его и прижал руки к телу.

— Мне его застрелить, сиди? — спросил Халеф.

— Нет. Вяжите его.

Чтобы завести ему руки назад, мне нужно было на миг их отпустить. Это он и использовал, вырвался и рванул в сторону. В следующий момент он исчез между деревьями, разделяющими дома. Все, кто был рядом, поспешили вслед, но скоро вернулись ни с чем. Выстрел же привлек внимание остальных.

— Кто стрелял, сэр? — спросил Линдсей.

— Ваш хавас.

— В кого?

— В меня.

— O-o! Ужас! Почему?

— Из мести.

— Настоящий арнаут! Он попал?

— Нет.

— Его застрелят, сэр, тотчас же!

— Он убежал.

— Well! Пусть бежит! Нет вреда!

В этом он был, по меньшей мере, прав. Арнаут в меня не попал, зачем же жаждать крови? Назад он наверняка не вернется, и коварного нападения также, очевидно, не следовало опасаться. Теперь англичанину не нужен был ни драгоман, ни арнаут, ведь он меня нашел, поэтому первому заплатили за службу и отпустили с указанием, что он может покинуть завтра утром Спандаре и вернуться в Мосул.

Оставшееся вечернее время мы провели в живой беседе с курдами, закончившейся танцем. Его специально устроили для нас. Во дворе четырехугольной формы, окруженном низкой крышей, собрались все присутствовавшие мужчины. Здесь они лежали, сидели на корточках, а то и стояли, опустившись на колени, в живописных позах, в то время как примерно два десятка женщин собирались во дворе для танца.

Они образовали двойной круг, в середине стоял один танцор, размахивающий копьем. Оркестр состоял из флейты, какого-то подобия скрипки и двух тамбуринов. Танцор дал знак, что можно начинать, громким криком. Его искусство танцевать состояло из разнообразнейших движений рук и ног, которые он делал, не сдвигаясь с места.

Женский круг подражал его движениям. Я не заметил, что в основу этого танца положили какую-то мысль или идею, тем не менее, эти женщины, двигающиеся при неясном факельном освещении, с их угловатыми тюрбанными шапками, с которых падали вниз длинные, через спину завязанные паранджи, представляли собою любопытное зрелище.

По окончании этого простого танца мужчины выразили свое удовольствие громким бормотанием, я же вытащил браслет и вызвал к себе наверх дочь начальника, прислуживавшую мне при еде и находившуюся сейчас среди танцовщиц. Браслет был из желтых стеклышек и почти неотличим от дымчатого, полупрозрачного янтаря, который на Востоке так редок, любим и дорог. У немецкого ювелира я заплатил бы за него от 50 до 70 пфеннигов, здесь же я мог доставить человеку радость, которую оценят гораздо дороже.

Девушка подошла ближе. Все мужчины слышали, что я захотел ее увидеть, и знали — речь идет о вознаграждении. Я должен был постараться не посрамить своих воспитателей, обучавших меня восточной вежливости.

— О, подойди, ты, любимейшая из дочерей курдов-мисури! На твоих щеках сверкает отблеск зари, твой лик так же мил, как и сумбула, чашечка гиацинта. Твои длинные кудри благоухают, как аромат цветов, а твой голос звучит как пение соловья. Ты дитя гостеприимного радушия, дочь героя и станешь невестой мудрого курда и смелого воина. Твои руки и ноги обрадовали меня так же, как капля воды, приносящая утешение жаждущему. Возьми этот браслет и вспоминай меня, когда будешь его надевать!

Она покраснела от радости и смущения и не знала, что отвечать.

— Я принадлежу тебе, о повелитель! — шепнула наконец она одними губами.

Это распространенное приветствие курдских женщин и девушек по отношению к благородному мужчине. Староста был так обрадован тем, что его дочь наградили, что он даже забыл о восточной сдержанности и потребовал дать ему подарок, чтобы его получше рассмотреть.

— О как чудесно, как дорого! — воскликнул он и дал посмотреть браслет другим.

Браслет пошел по рукам.

— Это янтарь, такой отличный, роскошный янтарь, какой и султан не носит на своей трубке! Моя дочь, твой отец не может сделать тебе такие подарки к свадьбе, какие тебе дал этот эмир. Его рот испускает мудрость, с волос его бороды сочится доброта. Спроси его, разрешит ли он тебе его поблагодарить, как дочь благодарит своего отца?

Она покраснела еще больше, чем прежде, тем не менее, спросила:

— Ты мне позволишь, господин?

— Позволяю.

Я сидел на полу, поэтому она ко мне наклонилась и поцеловала меня в губы и в обе щеки. После этого она спешно ушла. Я не удивился такому способу выражения благодарности, поскольку хорошо знал, что курдским девушкам разрешено приветствовать поцелуем даже просто знакомых.

По отношению же к вышестоящему такое поведение могло быть расценено как оскорбление. Поэтому, собственно, я удвоил мою доброту, позволив этот поцелуй. Это тут же отметил и староста.

— Эмир, твоя милость озаряет наш дом, как свет солнца согревает землю. Ты щедро наградил мою дочь, чтобы она тебя вспоминала, так позволь, чтобы и я одарил тебя, чтобы ты не забыл Спандаре.

Он склонился над краем крыши и выкрикнул во двор слово «доян», то есть «сокол». Сразу раздался радостный лай, открыли какую-то дверь, и я заметил, что стоящие внизу освобождали дорогу какому-то псу, чтобы он смог по лестнице добраться к нам наверх. Миг спустя пес уже ласкался со старостой. Это была одна из тех самых ценных, желто-серых и необычайно больших и сильных борзых, которых в Индии, Персии, Туркестане и вплоть до Сибири называют слюги. Курды именуют эту редкую породу тази. Она настигает самую быструю газель, нагоняет порой даже дикого осла и джигеттая — кулана, мчащегося со скоростью ветра, не боится ни пантеры, ни медведя. Я должен сознаться, вид этого зверя восхитил меня безмерно. Он как пес был так же драгоценен, как мой вороной заслуживал этой оценки, будучи лошадью.

— Эмир, — сказал мне начальник, — собаки курдов-мисури знамениты далеко за пределами наших гор. Я воспитал несколько псов, которыми гордился, но ни один не сравнится с этим. Он твой!

— Староста, этот