Тайны национальной политики ЦК РКП.Стенографический отчет секретного совещания ЦК РКП, 1923 г. - Булат Файзрахманович Султанбеков

которой появляется султан-галиевщина, — это отсутствие общественности и сохранение окраинами колониальной физиономии при государственном капитализме, который для теоретически неразвитой массы с виду ничем не отличается от капитализма старого времени. Поэтому неизбежно появляются некоторые оттенки недовольства и на этом господа посредники всегда будут спекулировать.

Затем панисламизм, о котором здесь говорилось, безусловно, по существу является также капиталистическим учением, имеющим в основе торговую подкладку, основной идеал которого — освобождение восточного капитала от опеки западного, чтобы завести капитализм, свободно и демократически развивающийся без давления крупных капиталов Запада, независимый от кого бы то ни было. Этакий панисламизм и ныне существует и наши некоторые формулировки (очень хорошие формулировки) дают некоторую политическую почву и этой самой панисламистической тенденции. Конечно, мы от этих формулировок не откажемся, но этим же оружием воспользуются и другие. Это надо учесть. В данном случае решения партии о необходимости, наконец, деколонизации колоний, о необходимости создания подлинных советских самостоятельных, и об’единенных своими жизненными побуждениями на общности интересов, а не механически, республик, — все это хорошая вещь, а Султан-Галиев тоже об этом говорил, и Султан-Галиева, с точки зрения простой юриспруденции, очень трудно было бы обвинить при наличии решений ХII-го и Х-го съездов. (Смех)

Все это ясно показывает, что торгово-посреднический капитал, стремившийся к освобождению от крупнокапиталистической опеки в старое время, продолжает ту же полезную деятельность и теперь, и для этого готов воспользоваться и авторитетом религии Ислама, и патриархальными воспоминаниями (пережитками) тюркских народов, и авторитетными решениями съезда коммунистической партии. Вот основная болезнь Востока, и на этой почве вырастает не только единичная султан-галиевщина, а вырастают многие подобного типа авантюры, потому что почва для того и существует, чтобы на ней что-нибудь вырастало. Затем, доказывать, что такой-то человек — плохой человек, или такая-то группа — очень плохая группа, — это еще не значит доказать, что иная группа хороша, что она берет свои достоинства от чужих недостатков. Я думаю так, что пусть лучшие товарищи говорят о своих добродетелях, но других не ругают. По-моему, каждая эпоха имеет своих героев.

Это особенно известно Центральному Комитету Российской Коммунистической Партии. Поэтому героям момента надо быть скромными. Гибкость внутрипартийная, тактичность внепартийная — все это очень хорошие добродетели, но не об этом речь.

Я полагаю, что появление Султан-Галиевых зиждется на двух корнях: первый корень — тот о котором говорил тов. Икрамов (он, безусловно, прав) — это отсутствие на окраинах крепкой партии. Когда отсутствует подлинная партийность, появляется спекуляция от партийности. Мы часто бываем жертвами не одних этих спекулянтов (а их может быть очень много), поэтому необходимо создание партии, — а это потребует предварительного создания какой-то общественности. Восточная интеллигенция имеет свою продолжительную историю. Я вместе с тов. Сталиным готов еще раз преклониться перед восточной интеллигенцией, но я скажу и об ее недостатках. Эта интеллигенция — интеллигенция посредническая, она была орудием колонизаторского режима на Востоке и эту роль играет и теперь. Все-таки нам не надо бы идеализировать эту интеллигенция. Использовать ее, конечно, нужно, грамотные люди всегда полезны, а под известным надзором они, конечно, будут не вреднее русских специалистов. Но во всяком случае считать, что на интеллигенции мир сошелся, не полагается. Надо искать общественности, надо поставить интеллигенцию под нажим общественных требований и общественной необходимости, а то сейчас каждый из интеллигентов может чувствовать, что на нем именно мир и держится. Он может это вообразить, а это очень плохое положение, как внутри партии, так вне партии, и очень вредно с точки зрения простой общественности. Создание советской общественности и целесообразное использование интеллигенции необходимо, так же как и некоторый ущерб монополистическому положению восточной интеллигенции. А то выходит, что если уходит левый элемент, то входит правый и говорит: это я хорош, и наоборот. Неужели же нет среднего элемента? Его нужно искать, и о путях к этому говорил тов. Икрамов. Есть такие пути.

Я полагая, что тут надо всецело принять предложенную резолюцию и оттенить немного сильней, что султан-галиевщина — это политическая авантюра и что подобные ей в ближайшее время, как следствие существующей общественной обстановки, неизбежно, и что впредь мы должны с ними успешно бороться и ставить себе целью изжитие этих самых авантюр как внутри партии, так и вне ее, переработать почву, на которой они вырастают, для чего создать общественность и общественно-партийную организацию. А что касается дела самого Султан-Галиева, я бы предложил по вопросу о расстреле или помиловании не говорить в резолюции ничего.

Халиков. О работе Султан-Галиева, которую он проводил за последнее время, мне стало известно только перед отъездом сюда, но я знал, что он все-таки кое-какие работы ведет в Москве: на это я имел кое-какие основания. Во-первых, в свою бытность у нас во время съезда советов он намекал, что мы, в частности я, несмело действуем, что мы солидаризуемся с русскими товарищами и т. д. Он предлагал мне быть потверже. Потом я получил от него небольшую записки, где он сообщает, что наше, мол, выступление на X Съезде Советов зря не прошло: все-таки ЦК приняло решение о создании второй палаты. Кроме этого, там, в записке, особенного ничего не было. Но вместе с этим письмом, с одним и тем же курьером, он прислал письмо длинное, о котором говорил здесь тов. Куйбышев. Курьер, между прочим, сказал мне об этом письме и мы его прочитали. Это письмо адресовано было другому товарищу. Там было изложено то, о чем докладывал тов. Куйбышев. Я прочитал это письмо и тут же усомнился, насколько правильно он освещает положение в центре; трудно было поверить, потому что он не является членом ЦК, не так близко стоит к нему, и каким образом он мог узнать те подробные прения, которые велись в ЦК. Являлась мысль, какие меры принимать, нужно ли что-либо делать по этому письму? Тут же я сказал, что, во-первых, этому письму доверять нельзя, а во-вторых, что-нибудь предпринимать по поводу этого письма тоже нет оснований. И я запиской ответил, что записку вашу получил, за информацию благодарю, но по этому вопросу конкретного мнения у нас нет, мы приедем на съезд сами и изложим свою точку зрения. Тем, казалось, дело кончилось. Но все-таки письмо имело подозрительный характер. Мы о нем ничего не говорили, потому что оно было очень секретно. Я говорю — эти вещи мне дали основание думать, что он кое-что делает.

Оказывается, после этого было послано шифрованное письмо и предлагалось связаться с беспартийными, создать организацию, потом связаться с Валидовым и т. д.