Бывшие. Кредит на любовь - Саша Девятова

— Молчи, я в это не верю! — я кричу, дыхание сбивается, внутри слишком быстро накатывает ком боли, я просто не могу с ним бороться, меня размазывает, я бессвязно что-то выкрикиваю, выходит усталость и злость, что копилась всё то время, пока я была заперта у друзей Вольского.

— Сюда, скорее, нужно успокоительное!

Я слышу голос Ксении и чувствую, как она держит меня за руки. Я не владею собой, не вижу, слышу как в тумане, пытаюсь вырваться и куда-то бежать, но доза седативного быстро продвигается по моей крови и достигает пункта назначения.

— Ты слышишь меня, Даша?

Моргаю. Заметно медленнее. Хочу закрыть глаза и не открывать. Не хочу ничего видеть. Не хочу ничего знать. Хочу обратно в ту тёмную коробку, где меня кормили баландой, а я знала, каждую секунду знала, что она жива и ждёт меня.

— Даша, приляг, так будет легче.

Ксюша помогает мне принять горизонтальное положение, и я окончательно расслабляюсь. Тело становится неподвижным, мысли медленно сменяют друг друга, но не вызывают вспышек агрессии, хаоса и других эмоций. Я просто лежу и принимаю в себя то, что мне пытаются вложить в голову. Мамы больше нет. Совсем.

— Давайте её в палату, помогите мне, да в сто седьмую, там пока свободно, ей нужно пару часов.

Голоса врачей доносятся словно из прошлой жизни. Я чувствую, как меня перекладывают на каталку, везут, после укладывают на больничную койку. Понимаю, всё понимаю, но словно в трансе, не могу шевелиться и соображаю очень медленно.

— Даша, мы не смогли тебе дозвониться, когда это случилось. Я и после звонила, но твой телефон не отвечал, я не знала, как с тобой связаться. Прости…

Хочу ответить ей, понимаю, Ксения не виновата, она, конечно же, сказала бы мне, но я была без связи. Язык не поворачивается, тихое мычание — единственный звук, который я могу себе позволить.

— К нам пришёл Алексей Вольский, тот, кто оплатил лечение твоей мамы, он организовал похороны, у меня есть адрес кладбища, как отдохнёшь и придёшь в себя, я тебе всё дам. А сейчас поспи. Закрой глаза и просто отпусти всё, хорошо?

Снова мычу, чтобы успокоить Ксюшу.

Вольский. Опять этот Лёха. Это по его вине всё случилось. Нельзя было с ним связываться. Никогда. Ненавижу…

Глаза медленно закрываются и меня накрывает плотной серой пеленой без ничего…

глава 19

Я лежу под белым больничным одеялом и чувствую, как седативное медленно отпускает свою хватку. Сознание возвращается обрывками, как плохой монтаж в фильме ужасов — рваными кадрами, лишёнными логики, но от этого ещё более пугающими.

Голос Ксюши, приглушённый, будто из-под воды: «Тромбоэмболия... никто не мог предположить...»

Мой собственный крик, разрывающий горло — дикий, нечеловеческий.

Резкая боль от укола в плечо.

И наступающая за этим бархатная, беспросветная тишина.

Медленно открываю глаза. Потолок. Совершенно другой. Не тот, низкий, давящий, из плена, с жёлтой люминесцентной лампой. Не тот, высокий и стерильный, из его пентхауса. Простой, белый, с потрескавшейся лепниной в углу. Обычная больничная палата. Запах антисептика смешивается с запахом остывшей больничной еды, какая-то сладковатая, тошнотворная смесь.

Память возвращается не волной, а ледяным приливом, сковывающим каждую клеточку. Но странно — на этот раз она не вызывает истерики. Вместо неё ощущение полной, абсолютной пустоты. Как будто из меня вынули душу, выскребли всё дочиста и оставили только холодную, мёртвую оболочку, способную лишь дышать и моргать.

Скрип двери заставляет меня повернуть голову. Входит Ксюша. Её лицо — маска осторожной надежды, за которой прячется жалость. Она подходит ближе, и я вижу, как её взгляд скользит по моему лицу, выискивая признаки жизни.

— Ты как? — её голос звучит слишком громко в этой тишине.

Я просто киваю. Мне нечего сказать. Все слова, все эмоции застряли где-то глубоко, под толстым слоем ваты, льда и пепла. Язык тяжёлый, неповоротливый.

— Врач сказал, что ты можешь уже ехать домой. Срстояние стабилизировалось. Всё в порядке. Я договорилась с нашим соцработником, тебя довезут до самого дома. Хорошо?

Дом.

Это слово отскакивает от моего сознания не задерживаясь. Оно кажется таким чужим, таким бессмысленным. У меня нет дома. Есть лишь квартира, которую я в спешке бросила, наивно думая, что отправляюсь навстречу спасению. К нему. К человеку, который...

Мысли обрываю, с силой сжимая веки. Нет. Не сейчас. Не могу думать об этом. Не могу.

Механически подписываю какие-то бумаги, которые она мне протягивает. Одеваюсь в свою старую одежду — те самые джинсы и свитер, в которых меня похитили. От них пахнет пленом, пылью, страхом и чужими руками. Всё это происходит как в густом, беспросветном сне, где я всего лишь марионетка.

Соцработник — молодая, румяная девушка с добрыми глазами — без умолку болтает о чём-то по дороге, пытаясь разрядить обстановку. Я смотрю в окно машины, но не вижу улиц. Вижу лишь размытое пятно из красок и света. Город проносится мимо: яркий, живой, кипящий энергией, но абсолютно чужой. Он существует где-то параллельно, за толстым стеклом, которое отделяет меня от всего мира.

Вот мы останавливаемся у моего старого, обшарпанного дома. Девушка оборачивается ко мне, и на её лице расплывается успокаивающая, профессиональная улыбка.

— Ну вот и дома! Звоните, если что! Не стесняйтесь!

Я киваю, отводя взгляд. Знаю, что не позвоню. Не «если что». Потому что это «что» уже случилось. Самое страшное, что только могло случиться.

Поднимаюсь по лестнице. Ноги ватные, каждое движение даётся с огромным трудом. Сердце стучит где-то в горле, учащённо и неровно. Достаю ключ со дна сумки — холодный, металлический, словно чужой. Вставляю его в замок. Поворачиваю. Раздаётся глухой щелчок.

Дверь открывается.

И на меня обрушивается тишина.

Не просто отсутствие звуков. Это физическое существо, живое и плотное. Оно оглушает, давит на виски, звенит в ушах настойчивым, невыносимым гулом, в котором я слышу, как рушится моя жизнь. Как всё, что было до этого — все надежды, страхи, борьба, любовь, ненависть — обращается в прах и пепел.

Стою на пороге, вжавшись в косяк, и понимаю — это финал. Конец. Больше не за чем держаться, не к чему стремиться.

Остаюсь только я. И эта всепоглощающая, мёртвая тишина.

С трудом отрываю ноги от пола и делаю шаг вперёд. Дверь с глухим стуком закрывается за мной, окончательно отрезая