Бывшие. Кредит на любовь - Саша Девятова

— Какой ещё покой?! — из меня вырывается нечто среднее между криком и рыданием. — Вы ничего не понимаете! У моей матери сегодня операция! Сейчас, прямо сейчас! Мне нужно быть в больнице! Я должна быть с ней! Выпустите меня!

Видение мамы, бледной, беспомощной на больничной койке, придаёт мне сил. Я делаю рывок, пытаюсь проскочить мимо этой горы плоти в белом халате в коридор. Но она оказывается на удивление проворной. Её толстая, сильная рука ловит меня за предплечье, хватка настолько железная, что у меня перехватывает дыхание от боли.

— С операцией всё в порядке, — её голос по-прежнему ровен, будто она читает с листа. — Всё оплачено. За вашей матерью присматривают лучшие специалисты. А вам сейчас нужно успокоиться и отдохнуть.

— Не трогайте меня! — я вырываюсь, с силой дёргая руку, и отскакиваю к тумбочке. Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит. — Отстаньте! Кто вас нанял? Он? Вольский? Скажите этому ублюдку, чтобы он… чтобы он сам сюда приехал и объяснил, что это за цирк!

Женщина не реагирует на мои оскорбления. Её свиные глазки холодно скользят по моему лицу. Она медленно, не спеша, достаёт из кармана халата шприц, уже заправленный прозрачной жидкостью. Длинная, тонкая игла блестит под светом лампы.

— Нет! — вопль вырывается из самой глубины души, рождённый чистейшим, животным страхом. Я отшатываюсь, задеваю тумбочку, и стоящий на ней пустой пластиковый стакан с грохотом падает на пол. — Не подходите! Не смейте! Дайте мне телефон! Хотя бы один звонок! Пожалуйста, я просто должна узнать, как мама! Один звонок, и я сделаю всё, что вы скажете!

Я умоляю. Унижаюсь. Слёзы, горячие и солёные, наконец, прорываются и текут по моим щекам. Но её лицо не выражает ни капли жалости, ни малейшего раздражения. Только холодное, профессиональное безразличие. Она приближается. Я замахиваюсь, чтобы оттолкнуть её, но она парирует моё движение легко, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, и снова хватает меня за руку, на этот раз выше локтя, фиксируя её с нечеловеческой силой.

— Вам нужно поспать, — говорит она, и её голос звучит уже где-то очень далеко.

Боль от укола острая, жгучая и невероятно унизительная. Я чувствую, как холод растекается по вене, поднимается к плечу, заливает мозг.

Тьма накатывает стремительно и неумолимо, как лавина. Она гасит панику, гнев, отчаяние и единственную ясную, прожигающую насквозь мысль, что выжигается в сознании: «Лёха… Это всё ты. Ты отнял у меня всё. Даже право быть с матерью в самый страшный час. Я в аду, и ты меня сюда отправил. Я тебе этого никогда не прощу. Никогда».

глава 16

Я не знаю, сколько времени проходит. Часов в этой комнате нет, окон, чтобы понять день сейчас или ночь, тоже нет. Я лежу на кровати и гипнотизирую взглядом в трещину на бетоне над головой. Она извивается, как река на карте. Как ручеёк крови.

Кровь. Мысль возвращает меня в пентхаус. Его руки. Сбитые в кровь костяшки.

«Ты ведь не на совещание едешь?»

Глупая, наивная дура. Я тогда ещё подумала, что он просто связан с чем-то грязным. Что деньги его пахнут грязью и криминалом. А оказалось, они пахнут кровью. Моей кровью и моей свободой. Он совершил с кем-то сделку, опасную и крупную, похоже, сделку, а меня отдал в качестве сдачи. В заложники. Чтобы я была его «страховкой».

Я встаю и начинаю метаться по своей клетке. Три шага до стены, разворот. Три шага. Разворот. В горле комок бессильной ярости. Я хочу разбить что-нибудь. Эту тумбочку. Этот стеллаж. Мне нужно выплеснуть этот ад наружу, иначе он сожжёт меня изнутри.

Мои пальцы натыкаются на пластиковый стакан на тумбочке. Я с силой швыряю его в стену. Жалкий глухой удар. Он отскакивает и катится по полу.

— Эй! — я снова бью кулаком в дверь, знаю, что не выпустят, но я не могу просто сидеть и ничего не делать. — Выпустите меня! Вы слышите!

Шаги снаружи. Та же тётка в халате, её каменное лицо. В руке поднос с едой. Какая-то серая жижа в пластиковой тарелке.

— Ешьте, — ставит она поднос на тумбочку.

— Я не буду это есть! Отдайте мой телефон. Мне нужно позвонить в больницу! Хотя бы один звонок!

Она смотрит на меня своими маленькими глазками. И вдруг я вижу в них не просто безразличие, а нечто другое. Скуку. Рутину. Я для неё не человек, а просто животное, которое нужно кормить и усмирять уколами, чтобы хозяин был доволен.

— С вашей мамой всё в порядке, — говорит она монотонно. — Операция прошла успешно. Вам не о чем беспокоиться.

Она лжёт. Я это чувствую каждой клеткой. Но что я могу сделать? Рвать на себе волосы? Биться головой об стену?

Внезапно её взгляд падает на пол, где валяется тот самый стакан. Она не упрекает меня. Она просто достаёт из кармана новый, чистый, ставит его рядом с подносом. И уходит. Замок щёлкает.

Я отшвыриваю поднос ногой. Тёплая жижа разбрызгивается по стене и полу. Жалкий, ничтожный протест. Я падаю на кровать и зарываюсь лицом в подушку, но слёз уже нет. Только сухая, разъедающая ярость.

Лёха. Алексей Вольский. Лютый. Как там тебя? Сидишь сейчас в своём стерильном дворце, попиваешь коньяк? Закрыл сделку? Радуешься? А я здесь. Твоя страховка. Твой разменный фонд.

Сжимаю простыни так, что пальцы немеют. Хорошо. Хорошо, Мухин. Ты выиграл этот раунд. Ты купил меня спасением мамы и посадил в клетку. Но если я когда-нибудь отсюда выберусь... Клянусь, я сделаю всё, чтобы ты пожалел. Я уничтожу тебя. Я уничтожу твой банк, твой пентхаус, твоё самодовольное лицо. Я заставлю тебя ползать на коленях и просить прощения.

А самое страшное, что где-то там, под грудой ненависти, шевелится что-то тёплое и глупое. Что-то, что помнит, как он дул на пораненную ногу. Как в его глазах мелькала не ярость, а боль. Но я давлю это чувство. Топчу его. Оно слабость. А слабость в этом мире значит смерть.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить лицо мамы. Её улыбку. Но оно расплывается, его заслоняет другое лицо. Со сбитыми костяшками и взглядом, полным отчаяния, которое он так старательно прятал.

Нет. Он монстр. А монстрам не верят. Их уничтожают.

Лежу и просто смотрю в потолок. Дышу. Глубоко и медленно, пытаясь загнать обратно эту дикую, животную панику,