Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев

и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат, —

это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,

поднимались в атаку и рвали над Бугом мосты.

…Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели,

Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.

Это строчки киевлянина, фронтовика и поэта, военного журналиста Семёна Гудзенко. Родился в 1922-м. Умер в 1953-м – от последствий тяжелейшего осколочного ранения в живот в феврале 1942-го. Это строчки всеобщего завещания нам, наследникам победителей. Это строчки о том, что и сейчас они никого бы не пожалели, а в очередь первую – самих себя.

Послушайте… Просто послушайте, как поёт эти стихи Михай Волонтир…

Так строится Царство Божие на земле.

Так созидается Родина.

Поколение ровесников Октябрьской революции. Поколение тех, кто так и не успел полной грудью вдохнуть воздуха – до головокружения, до молоточков в висках. Отчего же именно их жизнь, подобно негасимому маяку, освещает скорбный наш путь?

Они знали, где мы споткнёмся.

Они протянули нам руку.

И ещё – несть числа дарам их.

Они сберегли, закрыли собой, своими телами Первый Отряд Космонавтов – ангелов воинства небесного на земле.

Гагарин родился в 1934-м. Титов в 1935-м. Николаев в 1929-м. Попович в 1930-м. Быковский в 1934-м. Комаров в 1927-м. Беляев в 1925-м. Леонов в 1934-м. Волынов в 1934-м. Хрунов в 1933-м. Шонин в 1935-м. Горбатко в 1934-м.

Если бы не оплаченная непомерной, немыслимой ценой Победа – кто бы шагнул в космос? Рабы рейха?

То-то.

Будем же достойны.

Сегодня и всегда.

Клятва наркому

Жарко. Работать в жару Шостакович не любит. Она гнетёт его, как и многих ленинградцев, и что тут поделать – северный суровый город. Жена с детьми на даче в Келломяки (посёлок будет переименован в Комарово только в 1948-м), а он в квартире, один-одинёшенек. С партитурами и подготовкой к экзаменам – как профессор Ленинградской консерватории, и к своим обязанностям, и к своим ученикам Шостакович относится весьма требовательно и даже педантично.

Жарко. Воскресенье. 22 июня.

«Ленинградская правда» пишет о досрочном выполнении большинством предприятий Советского Союза полугодового плана, о сельском хозяйстве, ничего особенно тревожного.

Шостакович просматривает газеты каждое утро – многолетняя привычка. Мучает постоянная боль в правой руке – на днях он не смог удержать стакан воды и пролил его на ноты. Впрочем, с этим он давно свыкся – как и с тем, что о карьере пианиста и о публичных выступлениях придётся забыть. К десяти часам утра Дмитрий Дмитриевич направляется в Малый консерваторский зал имени Глазунова – сегодня государственный выпускной экзамен.

Зал полон, обстановка самая торжественная, стол приёмной комиссии накрыт красной бархатной скатертью.

Начинается прослушивание. Шостакович собран, он весь в музыке, от его оценок для выпускников зависит многое, если не всё.

Какое-то время спустя на стол кладут записку: «Война!»

Мир переворачивается, и болезненный, с тонкими, заострёнными чертами лица, застенчивый, на вид несколько потерянный человек преображается. Шостаковичем овладевает, буквально потрясая все его внутренние основы, непреодолимая воля – он совершенно точно знает о грядущей Победе.

Он одержим её неизбежностью, он словно бы ощущает внутри себя разгорающееся пламя: «Мысли мои пришли в одновременное смятение и после внезапно успокоились – фашизм не может взять над нами верх, это означает окончание мира, окончание всего. Такому не бывать».

Шостакович подаёт заявление об отправке его на фронт добровольцем. Ему объясняют, что место его здесь, в консерватории Ленинграда. После выступления Сталина по радио 3 июля 1941-го, после обращения «братья и сёстры», он снова требует своей отправки на фронт. Дело доходит до самого Сталина – Шостаковичу отказано, но он зачислен в добровольную консерваторскую бригаду по строительству оборонительных сооружений.

Как и в добровольную пожарную дружину: эти фотографии облетят весь мир, портрет композитора в пожарном шлеме на фоне пылающих городских руин будет размещён на обложке американского Time в июле 1942-го.

Пожарную вахту Дмитрий Дмитриевич несёт вместе со всеми, копает рвы наравне со своими учениками и коллегами.

Всё это обыденность тех дней. Страшная, но обыденность. Нам же важнее другое – в июле Шостакович кладёт на музыку стихи Виссариона Саянова. Так появляется гимн «Клятва наркому». Наркому обороны. Товарищу Сталину.

Великий день настал, и вышли миллионы

На беспощадный бой за Родину свою,

Клянется вся страна наркому обороны:

Мы выполним приказ, мы победим в бою.

Хоть и говорят все наперечёт музыковеды, что эта вещь стоит в одном ряду со «Священной войной», всё же это не так – «Клятва наркому» не стала особенно популярной, если такое слово вообще к ней применимо. Да и не могла стать – это был прокол времени и сознания. Шостакович, прозревая неизбежное, в первое и самое страшное лето войны воспевал нашу Победу – как свершившийся факт. И заглавные слова «Великий день настал…» никак не укладывались в голове тех, кто её слышал. Послушайте и вы. Странное ощущение, будто плёнка истории идёт вспять. От 24 июня 1945-го к 22 июня 1941-го.

Ретроспектива из зримого будущего в свершившееся настоящее.

Далее случается с Шостаковичем совсем уже невероятное. Впоследствии это будет описано как «феномен Шостаковича» – в течение нескольких лет он будет творить, опережая все мыслимые и немыслимые сроки: «Сочиняю я с адской скоростью и не могу остановиться!.. Пожалуй, точной темы сочинения нет… Или я не могу её выразить… Борьба, героизм советского народа… Свирепствует небывалая война… Первая часть была мною закончена 3 сентября, вторая – 17 сентября, а третья – 29 сентября. Сейчас я заканчиваю последнюю, четвертую часть. Я никогда не сочинял так быстро, как сейчас…»

Это Седьмая симфония.

Ленинградская.

Красный граф Алексей Толстой, впервые услышав её, писал:

Она возникает отдаленно и вначале похожа на какую-то простенькую и жутковатую пляску, на приплясывание ученых крыс под дудку крысолова. Как усиливающийся ветер, эта тема начинает колыхать оркестр, она овладевает им, вырастает, крепнет. Крысолов со своими железными крысами поднимается из-за холма… Это движется война. Она торжествует в литаврах и барабанах, воплем боли и отчаяния отвечают скрипки. И вам, стиснувшему пальцами дубовые перила, кажется: неужели, неужели все уже смято и растерзано? В оркестре – смятение, хаос.

Нет, человек сильнее стихии!.. Гармония скрипок и человеческие голоса фаготов могущественнее грохота ослиной кожи, натянутой на барабаны. Отчаянным биением сердца вы помогаете торжеству гармонии. И скрипки гармонизируют хаос войны, заставляют замолкнуть ее пещерный рев.

Проклятого крысолова больше нет, он унесен в черную пропасть… Но нет и