Смерть Сталина - Шейла Фицпатрик

и перевести весь документооборот с русского на национальные языки, а также впредь назначать на должности первых секретарей республиканских компартий местных уроженцев, а не гастролеров из России.

С экономическими преобразованиями дело обстояло сложнее: при всей их очевидной необходимости планирование тут требовало больше времени, а реализация давалась куда труднее. Первого апреля 1953 г. новые руководители начали с резкого снижения розничных цен. Это был проверенный и безотказный способ завоевать расположение народа, но такая политика вряд ли способствовала достижению более широкой цели – увеличению предложения и ассортимента потребительских товаров, за что особенно ратовал Маленков. Конечно, публичное объявление, что сталелитейные заводы и угольные шахты больше не будут пользоваться абсолютным приоритетом при распределении бюджетных средств, само по себе было значительным сдвигом, но в 1950-е гг. реализация этого курса шла с переменным успехом. В первые пару лет после смерти Сталина уровень жизни действительно несколько повысился, особенно в том, что касалось обеспечения жильем (его в крупных промышленных центрах всегда остро не хватало), текстилем и такими продуктами питания, как яйца и мясо, но запланированных показателей достичь не удалось.

Одним из главных препятствий на пути повышения уровня жизни в городах было плачевное состояние сельского хозяйства[92]. С самого начала коллективизации государство – покупатель-монополист – нещадно эксплуатировало колхозы, роспуск которых оставался несбыточной мечтой многих недовольных жителей страны. Новые руководители не были готовы к переменам такого масштаба (как не были готовы к ним ни Хрущев в 1956 г., ни Горбачев тридцатью годами позже). Однако существенные меры по улучшению условий жизни крестьянства были приняты незамедлительно – снижены налоги для колхозников и одновременно повышены закупочные цены на продукцию, которую они производили и продавали государству. Впрочем, сами по себе эти меры не обеспечивали увеличения объемов производства, которое и было главным условием роста благосостояния горожан. Эту задачу надеялись решить за счет резкого расширения посевных площадей под зерновые культуры в рамках программы «освоения целины», которая, хоть и ассоциируется с именем Хрущева, была запущена в 1954 г., еще при коллективном руководстве.

За здоровое питание! Советские руководители дегустируют продукцию в павильоне «Овощеводство» Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в 1954 г. Слева направо: Хрущев, Маленков, Ворошилов и директор ВСХВ Николай Цицин

Культурная пустыня

Хотя в последние годы правления Сталина объемы производства потребительских товаров и продовольствия были низкими, по крайней мере разрушенная войной промышленность была в значительной степени восстановлена. Совсем иначе обстояли дела в области культуры, откуда, казалось, стремительно уходила жизнь. Идеологический постулат о «бесконфликтности» советского общества, популярный в позднесталинский период, применительно к искусству имел удручающие последствия: романы и фильмы без конфликта оказывались смертельно скучными[93]. Все признавали, что жесткая цензура и упор на «производственный жанр» («парень встречает трактор») сделали советскую литературу унылой и посредственной. В кинематографе дела обстояли еще хуже: сочетание цензурных ограничений и технических трудностей привело к тому, что в 1951 г. в СССР было снято всего семь фильмов (не считая экранизаций театральных постановок), а в 1952-м – одиннадцать, в то время как Голливуд ежегодно выпускал сотни картин[94].

Осенью 1953 г. – через шесть месяцев после смерти Сталина – случился первый «спонтанный всплеск» культурной оттепели: «Все вдруг запели – сперва несмело, а потом что есть мочи, как птичий хор на заре»[95]. Катализатором перемен стал литературный журнал «Новый мир» и его редакторы во главе с Александром Твардовским, опубликовавшие в 1954 г. повесть Ильи Эренбурга, которая и дала название «эпохе оттепели». Лейтмотивом этого движения стала «искренность», пришедшая на смену принудительному конформизму. И хотя это понятие включало и правдивое освещение социальных вопросов, поначалу акцент делался на эмоциональной открытости: появилось больше лирической поэзии, а героями пьес становились живые люди, а не идеологические штампы. Повесть Эренбурга, действие которой разворачивается в переходное время с зимы 1953-го по весну 1954 г., критики оценили невысоко, но у читателей она имела оглушительный успех. Ее герои влачат унылое, пустое существование, но, влюбившись и преодолев все испытания, обретают новую жизнь с приходом весенней оттепели.

Более 30 млн советских зрителей посмотрели вышедший на экраны в 1956 г. фильм «Весна на Заречной улице» – лишенную идеологической нагрузки историю любви, проникнутую духом оттепельной искренности

Новые руководители одобряли культурную оттепель – но не слишком масштабную, не чересчур быструю и в рамках жестких норм советской благопристойности. Хрущев вспоминал: «Решаясь на приход оттепели и идя на нее сознательно, руководство СССР, в том числе и я, одновременно побаивались ее: как бы из-за нее не наступило половодье, которое захлестнет нас и с которым нам будет трудно справиться»[96]. Поэтому Эренбурга одернули, а редакторов «Нового мира» уволили – но это была лишь временная заминка. Когда в 1955 г. английский журналист Эдвард Крэнкшоу вернулся в СССР, начитавшись в западной прессе статей о якобы остановке советских культурных реформ, его «глубоко поразила непоколебимая уверенность писателей, художников и музыкантов в том, что оттепель продолжается и будет продолжаться».

Культурная оттепель была важна для интеллигенции, которая поддерживала курс новых руководителей, одновременно подталкивая их на более решительные шаги. Простые граждане, как правило, были куда больше озабочены повышением качества жизни – в этой области преемники Сталина заслужили некоторое одобрение за свои благие намерения, но столкнулись с нареканиями из-за того, что результаты оказались не такими быстрыми, как хотелось бы. Однако было бы ошибкой полагать – как часто делают западные наблюдатели, – что реформы, будучи самоочевидным благом, всегда приветствовались советским обществом. Кое-какие нововведения, в том числе и те, что снискали особое одобрение на Западе, вызывали явное отторжение у многих жителей страны.

Реакция на освобождение врачей-евреев

Первая волна негатива поднялась после того, как 3 апреля 1953 г. из тюрем выпустили врачей-евреев. Из 52 писем, поступивших в «Правду» 8–9 апреля 1953 г., лишь 14 приветствовали освобождение, остальные же выражали «сомнения и недоумение». Один из читателей косвенно поставил под вопрос лояльность самих новых руководителей: «Когда умер Сталин, защитник народа, они тут же повыпускали шпионов», – то есть врачей-евреев. Другой писал:

Вы думаете, что измените наше мнение о евреях. Нет, не измените. Евреи как были в наших глазах паразитами, так и остаются. Они вытесняют нас, русских, из всех культурных учреждений, они не берутся за тяжелую работу, не пашут землю.

Автор третьего письма зашел с другой стороны: «Сколько невинных жертв репрессий 1933–1934 и 1937–1938 гг. все еще томится в лагерях, но первыми освобождают не их, а какую-то горстку евреев. Русских унижают, евреев защищают». «Что означает освобождение этих врагов, профессоров-убийц?» – интересовался у Молотова некий гражданин. По его мнению, это было равносильно «очернению товарища Сталина», ведь