Смерть Сталина - Шейла Фицпатрик

что тот был «сталинистом» в вопросах культуры (отнюдь нет), а потому, что его арест означал отречение от террора сталинской эпохи. Такое отречение, которое, очевидно, было одной из главных задач «коллективного руководства» (включая и самого Берию), смотрелось бы куда менее убедительно, если предварительно не избавиться от шефа сталинской тайной полиции. Вдобавок любую политику покойного вождя, от которой новые лидеры решали отказаться, можно было теперь объявить бериевской, минимизировав риск негативной реакции общества.

К первой годовщине смерти Сталина коллективное руководство могло вздохнуть с облегчением. Его члены пережили не только переходный период, но и – что поразительно – суд и казнь одного из них, не дав внутренним конфликтам выплеснуться наружу. За исключением некоторого недовольства в Грузии (где смерть Сталина и опала Берии означали утрату прежнего привилегированного статуса республики в рамках Союза), серьезного сопротивления или гражданских волнений не было. Был дан ход важным реформам, отменявшим значительную часть сталинского наследия, притом что статуи Сталина по-прежнему грузно нависали над Москвой и всеми республиканскими столицами, а его забальзамированное тело покоилось в Мавзолее рядом с Лениным. Для преемников вождя это был немалый политический успех. И все же у Сталина – даже в виде призрака – оставалось в рукаве еще несколько козырей.

Oтмеченная Пулитцеровской премией карикатура Герба Блока по случаю смерти Сталина, газета The Washington Post, 1953 г. Подпись: «Ты всегда был мне хорошим другом, Иосиф»

Глава 4

Реакция за рубежом

С 1946 г. все эти так называемые эксперты, насколько мне известно, только и делали, что трепались о том, что произойдет, когда умрет Сталин, и что нам, как нации, следует в связи с этим предпринять. Что ж, он умер. И можете перерыть архивы нашего правительства вдоль и поперек в поисках хоть каких-то заготовленных планов – все напрасно. У нас нет никакого плана. Мы даже не уверены, что его смерть вообще что-то меняет[103].

ДУАЙТ ЭЙЗЕНХАУЭР, ПРЕЗИДЕНТ США

Эту убийственную оценку качества американского планирования Эйзенхауэр выдал экспромтом на заседании своего кабинета через два дня после смерти Сталина. Дело не в том, что общественность и политические элиты США были равнодушны к сталинскому Советскому Союзу – напротив, они видели в нем чистое зло, неудержимый экспансионизм, угрозу американским ценностям и своему мировому господству. Они также прекрасно понимали роль Сталина в советской политической системе, если не переоценивали ее. Проблема заключалась в том, что, как выяснилось, они почти ничего не знали о том, как устроена другая страна. Непроницаемые границы СССР и минимум прямых контактов с советскими лидерами после распада альянса военных лет оставили Запад без достоверных источников информации о реальном положении дел и настроении умов в советском руководстве. Американцам и их союзникам приходилось строить догадки – а то, что это происходило в обстановке антикоммунистической истерии и охоты на ведьм, лишь усложняло задачу.

Американские и советские стереотипы

Настроения той эпохи хорошо передает секретный меморандум NSC–68 Совета национальной безопасности при президенте Трумэне – документ, датированный апрелем 1950 г. и посвященный целям США в сфере безопасности[104]. С точки зрения авторов, Советский Союз – «тоталитарная диктатура», который «в отличие от предыдущих претендентов на мировую гегемонию фанатично одержим новой верой и стремится подчинить своей власти остальной мир». Любое дальнейшее расширение «контролируемого Кремлем пространства» угрожает «судьбе не только нашего государства, но и всей цивилизации»[105].

Антисоветизм был привычным явлением в американской политике, но вот апокалиптические нотки в этой связи зазвучали впервые. Знакомый его извод, представленный опытными специалистами по России из Госдепартамента США, характеризовался презрением как к «большевикам», так и к левым американским интеллектуалам, всерьез воспринимавшим их социалистические лозунги. Но в глазах нового поколения политологов эти специалисты выглядели отставшими от жизни умниками, не видящими дальше своего носа. С подачи гарвардского профессора Карла Фридриха эти политологи недавно взяли на вооружение концепцию тоталитаризма[106]. В марте 1953 г., когда Сталин уже лежал при смерти, ведущие американские и европейские ученые съехались в Кембридж, штат Массачусетс, чтобы обсудить эту волнующую идею, основной смысл которой заключался в глубинном сходстве между нацистской Германией – военным противником США – и коммунистическим Советским Союзом, в послевоенный период сменившим ее в роли врага. «Тоталитаризм» прекрасно вписывался в логику холодной войны. Более того, в марте 1947 г., с провозглашением «доктрины Трумэна», этот термин уже вошел в лексикон конгресса и американских СМИ. Доктрина эта гласила, что «тоталитарные режимы… подрывают основы международного мира» и, следовательно, безопасность США, а значит, США обязаны им противостоять.

Тоталитаризму дано определение

Тоталитарные режимы, сошлись во мнении собравшиеся в Кембридже ученые, обладают определенным набором характерных черт. Экспансионистские и враждебные демократическому Западу, они управляются диктаторами – объектами вождистского культа, стоящими во главе правящей партии, тайной полиции и пропагандистской машины, которая «промывает мозги» гражданам при помощи зловещей «идеологии», мешающей им осознать убожество своего положения. Общепринятым было мнение, что тоталитарные системы, раз утвердившись, не способны к реформам и могут рухнуть лишь под воздействием внешних факторов (как нацистская Германия в результате поражения в войне). «Тоталитарный режим не способен избавиться от черт полицейского государства. Он погибает, когда власть вырывают из его рук», – писал один из участников конференции, Мерл Фэйнсод, в своем классическом труде, опубликованном в том же году.

Как умирают тоталитарные режимы

Общий вывод мартовской конференции 1953 г. был таким: в обозримом будущем никакие события – ни внутренние, ни международные – к подобному исходу привести не могут. Однако оставался без ответа вопрос, что произойдет, если диктатор просто умрет, не дожидаясь, пока власть силой вырвут из его рук. Не повлечет ли это за собой распад всей непрочной конструкции – возможно, в результате борьбы за престолонаследие, вышедшей из-под контроля в силу отсутствия институциональных механизмов мирной передачи власти? Такое развитие событий пришлось бы весьма кстати, но эксперты были настроены скептически. Большинство полагало, что встроенные в систему механизмы полицейского контроля достаточно сильны, чтобы удержать режим на плаву даже в случае спорной преемственности. Почти все сходились во мнении, что тоталитарные режимы ни при каких обстоятельствах не меняют своей сути.

Опасения по поводу советской экспансии

Стремление к экспансии считалось неотъемлемым свойством Советского Союза, однако отдельные его проявления вызывали особую озабоченность. Прежде всего это касалось послевоенного установления под давлением СССР просоветских режимов в Восточной Европе. Советский Союз рассматривал эти режимы как необходимый буфер против будущей западной агрессии, подобной нападению Германии во время Второй мировой войны; однако с точки зрения Запада, особенно на фоне возможных побед коммунистических партий на выборах