Смерть Сталина - Шейла Фицпатрик

дорогах, мостах, аэродромах и расположении заводов, а также карт городов. Запад не располагал источниками информации в кругах московских элит, да и вообще у него практически не было агентуры за пределами Берлина – никакого сравнения с «непрерывным потоком прибывающих на Запад советских шпионов». Москву, без сомнения, радовало ее превосходство в этой области, но, объективно говоря, если бы Запад знал о Советском Союзе чуть больше, это могло бы в большей мере соответствовать советским интересам. В реальности же «никто не высказывал сомнений в способности русских осуществить свой грандиозный замысел по завоеванию мира». Это было провалом аналитиков, который специалист ЦРУ по России Гарри Розицке назвал «по крайней мере отчасти следствием провала разведчиков»[114].

Намеки проигнорированы

Именно эти обстоятельства обусловили отмеченную Эйзенхауэром беспомощную реакцию США на смерть Сталина. После кончины вождя новые лидеры – в частности, Маленков в своей «речи о мире» на похоронах – всячески давали понять Западу, что они готовы к диалогу, но эти намеки оказались почти полностью проигнорированы. Эксперты западных разведок и политики привыкли не принимать всерьез советские разговоры о мире: дружелюбные шаги советской стороны расценивались как «уловки», тогда как недружественные, как считалось, раскрывали истинные намерения СССР. И на этот раз специалисты сочли любые перемены в советской внешней политике «чисто тактическими, сиюминутными и направленными на повышение популярности режима»[115]. Когда через месяц после похорон газета «Правда» опубликовала конкретную инициативу советской стороны (предложение обсудить проблему раздела Германии), в МИ–6 якобы даже не знали, кто такой Маленков.

Просчеты западной разведки усугублялись тем, что США и сами переживали смену власти, хотя и в рамках регулярного и рутинного процесса президентских выборов. В ноябре 1952 г. президентом стал республиканец Дуайт Эйзенхауэр, сменивший на этом посту демократа Гарри Трумэна; он вступил в должность 20 января 1953 г. – всего за шесть недель до смерти Сталина. Эйзенхауэр, бывший главнокомандующий союзными войсками в Европе, не был лично заинтересован в том, чтобы держать СССР на расстоянии вытянутой руки, но жесткая позиция в отношении коммунизма стала одной из ключевых тем его предвыборной кампании. Республиканцы обрушились на администрацию Трумэна за ее оборонительную политику «сдерживания» и предложили альтернативную стратегию, направленную на поощрение массовых выступлений в коммунистических странах и так называемое отбрасывание коммунизма. Тем временем сенатор Джозеф Маккарти и Комиссия палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности вовсю охотились на реальных и мнимых коммунистов внутри страны, причем под подозрение попал даже ветеран Госдепартамента Чарльз Боулен – признанный эксперт по Советскому Союзу, выдвинутый Эйзенхауэром на вакантный пост посла США в Москве.

Эйзенхауэр и Джон Фостер Даллес

Стремясь соответствовать настрою времени, Эйзенхауэр на своей инаугурации в январе 1953 г. заявил: «Силы добра и зла сплочены, вооружены и противостоят друг другу так, как никогда прежде в истории. Свобода противостоит рабству, свет – тьме»[116]. Своим государственным секретарем он назначил Джона Фостера Даллеса, одного из самых ярых антикоммунистов на политической арене США. Как христианин и капиталист Даллес всегда ненавидел большевизм. Но когда СССР обрел статус сверхдержавы, он стал воспринимать его в почти экзистенциальном свете – не просто как «вызов нашей цивилизации»[117], но как «явление, которое случается лишь раз в столетия», сравнимое с «угрозой, которую ислам представлял для христианства в X веке». Даллес ненавидел большевизм куда сильнее, чем нацизм, хотя, учитывая его симпатии к гитлеровскому антибольшевизму, планка тут была невысока. В статье, опубликованной в 1952 г. в журнале Life и ставшей внешнеполитическим кредо республиканцев в ходе президентской кампании, он выступил за «политику решимости» в отношении Советского Союза, которая предполагала «массированное возмездие» в случае любой его территориальной экспансии[118].

Но одно дело – стратегические замыслы, и совсем другое – практическая реакция на смерть Сталина. И Джон Фостер Даллес, и его брат Аллен, возглавлявший ЦРУ, предпочитали не вступать в прямую конфронтацию с Москвой, а ослаблять СССР, создавая ему проблемы в странах-сателлитах и дестабилизируя просоветские режимы. Так, за день до смерти Сталина Совет национальной безопасности США обсуждал планы по свержению иранского лидера Мохаммеда Мосаддыка, которого считали советской марионеткой, – и вплоть до его смещения в августе этот вопрос живо занимал и американцев, и британцев[119].

Ответить сейчас или выждать?

В такой суматохе было трудно сосредоточиться на Советском Союзе, невзирая на то что отдавать приоритет этой теме могло бы показаться логичным. Стоит ли США выступать с каким-либо публичным заявлением по поводу смерти Сталина? Государственный департамент порекомендовал сохранять «благоразумное молчание, пока мы не разберемся в фактах и не соберемся с мыслями»[120]. В ходе последовавшего обсуждения одни считали смерть Сталина прекрасным поводом для «агрессивного ответа», другие же опасались, что это будет выглядеть бестактно: как заметил Джон Фостер Даллес, для советского режима это, в конце концов, «семейные похороны», и с любой смелой инициативой лучше повременить, пока «тело не будет предано земле, а скорбящие не разойдутся по домам, чтобы ознакомиться с завещанием»[121]. При всей своей воинственности по отношению к СССР Даллес не помышлял о прямом военном вмешательстве и уж тем более о превентивном ядерном ударе. Впрочем, ни тот ни другой вариант никогда не получил бы одобрения Эйзенхауэра, который по собственному опыту знал, что война – наихудший из возможных исходов. Даллес задумал нечто иное: активизировать тайные операции в странах соцлагеря и развернуть пропагандистское наступление – «выиграть третью мировую войну, не начиная ее»[122].

Президент Эйзенхауэр и госсекретарь Джон Фостер Даллес на совещании в Белом доме в середине 1950-х гг.

Речь Эйзенхауэра о «шансе на мир»

Возможно, не будь с ним рядом Джона Фостера Даллеса, Эйзенхауэр охотнее откликнулся бы на инициативы нового советского руководства; но, с другой стороны, он сам назначил Даллеса на этот пост и прекрасно знал, с кем повелся. Когда Эйзенхауэр спросил Даллеса, не свидетельствует ли речь Маленкова на похоронах о стремлении путем переговоров положить конец холодной войне (как, впрочем, и «горячей» войне в Корее), тот заверил его в обратном: все это лишь дымовая завеса, призванная сбить Запад с толку. Однако Эйзенхауэра это убедило не до конца; в глубине души он хотел стать президентом-миротворцем, положившим конец гонке вооружений, и видел в смерти Сталина возможность для перезагрузки. Эммет Хьюз, его друг и советник, посетивший Москву в начале 1954 г., в частной беседе сообщил Эйзенхауэру: «Если Советский Союз политически и психологически готов к большой агрессивной войне, то мы живем в XVI веке, а я – Мартин Лютер»; Эйзенхауэр ответил: «Я давно придерживаюсь того же мнения». Именно такие соображения заставили его произнести 16 апреля