Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Мечи тупились, пушки не стреляли, поля сражений поросли травой. Читатель отвернулся от меня, дурацкого и скверного писаки. Пожалуйста, не говори про знаки, спокойный сон на звёзды не меняй.

Тогда придумал бога, милый друг. И, расписавшись в собственном бессильи, вручил ему диковинные крылья, и летний дождь, и завывание вьюг, морской пейзаж и чаек на косе. Старательно, но слишком однобоко. Гордился – наконец придумал бога, в которого поверить смогут все. Опять ошибся, в сотый раз подряд. Бог получился плоским и картонным. Убить его казалось моветоном, раз остальным он был до фонаря.

По улице бродил конфетный Йоль. Я сел к огню и начал жечь страницы, рассчитывая – нет, не застрелиться – скорее, уж рассыпаться, как соль, стать отзвуком грядущей темноты, стать лампочкой подвальных коридоров. Тогда они пришли: конкистадоры, колдуньи, огры, Йольские Коты.

Кто с перебитой лапой, кто в крови, кто из вонючей ямы, кто из штолен.

Кричал на них: вы мазохисты, что ли, чего припёрлись, что у вас за вид?

Они сказали:

– Славный идиот, бардак в квартире, грустно, небогато. На ярмарке орехи и цукаты. Эй, собирайся, автор, и вперёд.

Бери пальто, оденься потеплей. Не нервничай,

не спрашивай, не надо.

И пахло имбирём и шоколадом, гвоздикой, тмином, ветками в смоле. И что я только им не говорил, пока мы гнали по узорам улиц. Переглянулись типы, отмахнулись, купили мне хлопушку и винил. Шкатулку с музыкальным волшебством, открытку, свёрток с земляничным паем.

Пишу другие книги. Покупают. Наверно, в бога верят моего.

А я, пройдоха, склеенный сосуд, постиг искусство правильного вдоха. Однажды мне, конечно, будет плохо. Герои сказок вновь меня спасут.

Книга

А сегодня шёл снег, настоящий, большой, пушистый, но потом перестал – вон, смотри, навалил добра.

Заневестился сквер, буксовали в снегу таксисты, потому что дороги никто не успел убрать.

Бородатые дворники, смуглые, как ацтеки, заскребли по асфальту лопатами тут и там. Вечерело. Не гасло окошко библиотеки, словно тьма приказала по звёздным платить счетам мандариновым светом, мерцающим и цветочным, очень слабым и тихим, но знали его дома.

На диване сидел человек (Человек ли? Точно?). Может, старый волшебник в отставке, всесильный маг.

Может, хтонь городская, а может, вообще вендиго. Зазеваешься – сразу в охапку и поволок.

Человек говорил, даже спорил с любимой книгой, вёл ночами печальный неправильный монолог:

Дорогая, любимая книга, я страшно болен неизученной немощью, хворью, смешной бедой. И плевал бы с высоких недремлющих колоколен, и кропил бы тяжёлые мысли святой водой. Только мне не поможет

ни ангел, ни чёрт, ни церковь, ни целебная грязь,

ни солёный морской прибой. Я уже одичал, перестал посещать концерты.

Только ты мне поможешь, и я говорю с тобой.

Я хочу отвезти тебя к солнцу, вулкану, замку. Интересно, а ты бы какой предпочла маршрут? Извини, драгоценная книга, я слишком замкнут на проблемах. Они, вероятно, меня дожрут. Им нельзя помешать? Стал рассеянным, дверь не запер. Сомневаюсь, что нужен воришкам читальный зал. На вселенской войне я был юный весёлый снайпер, не поверил бы сам, если раньше бы кто сказал, что рождён убивать равнодушно, прицельно, метко, прижимаясь щекой, собираясь спустить курок. Вряд ли стану я мучиться, каяться каждой клеткой. Мог ли я поступить по-другому? Конечно, мог.

Но не стал. Нарываясь на кару небесных судий,

не пытаюсь отстаивать собственной правоты. Знаешь, книга, они были, честно, плохие люди. Знаешь, книга, они истребляли таких, как ты. Они жгли вас, с отчаянной удалью и запалом – мать семейства, седой старичок, желторотый чиж. Я сопьюсь, драгоценная книга, пиши-пропало. Очень жаль, что молчишь. Хорошо, что всегда молчишь. Книга, вместо патронов в ладони мне клали слово, дефицитные буквы – не ампулы с мышьяком.

Я хочу показать тебе радугу, что подковой нависает над речкой, над садом и чердаком. Васильковое поле, поляну с корявым тисом и заросшие вереском впадины и луга. Но плохие – они победили, и я пустился во все тяжкие, книга. Не парься, шучу – в бега.

Попытался в обход, но дорога моя прямая, типографскими рунами выбита на костях.

Молчаливая книга, я знаю – ты понимаешь и внимаешь, неслышно листочками шелестя.

Долго прятался, книга, на хлеб обменял медали.

По счастливой случайности (месяц был рьян и нов) я наткнулся на маленький город, и в нём читали. Здесь живу я давно. Спи, любимая, сладких снов. Спи, любимая, просто запомни, что ты крутая.

Говорю тебе, книга. Я разве когда робел?

Снег ложится, как тайна, ложится, лежит, не тает. Бывший снайпер выходит на улицу. Город бел.

Атлант

Был вторник. Вечер. Мартовский, немаркий.

На крыше потихоньку таял снег. Шла женщина с работы в супермаркет навстречу неслучившейся весне. Играли на гитарах музыканты. Курьер боялся получить разнос. Атлант работал в городе атлантом, и у атланта зачесался нос.

Нос чуял запах жареного лука, салатика, печенья с молоком. Атлант осознавал: опустит руку – не рухнет небо. Упадёт балкон.

А на балконе тосковали лыжи, ковровая дорожка, самокат, стремянка, колокольчик медно-рыжий, железный подстаканник и плакат, надеясь на звезду второго шанса. Однажды, ненароком, поутру.

Атлант крепился. Как же он держался! Нос вёл свою нечестную игру.

И представлял атлант (бездушный с виду), как он, душой на время обмелев, почешет нос.

Вернётся в Атлантиду. Заплачет главный по его земле: эх ты, атлант, надежда, блин, опора. А дальше будет солнце и самшит. И вот уже, колодой под забором, лежит атлант, и нос его лежит, не замечая ни зимы, ни лета,

ни шума волн, ни мраморных колонн.

Хотя первостепенное не это. Атланту жизнь доверили, а он. Ужасно обошёлся с ней. Прегадко. В кошмаре видел, как на мостовой валяется тряпичная лошадка и кукла с говорящей головой.

Была среда. Обед. Кричала птица. Стоял атлант, держал балконный свод. Некстати заболела поясница. Подумаешь, фигня. Переживёт. Он сможет. Беспокоиться нелепо. Он сильный.

Он несущий. Он несёт. Наверно, иногда важнее неба бывает чьё-то маленькое всё.

Фродо

День в мегаполисе – вечно ловить флэшбэки.

Ночь укачает под музыку звёздных сфер.

Едет в трамвае задумчивый Фродо Бэггинс, едет в нору новостройки, где рядом сквер.

Дышит на стёкла и тычет в экран смартфона:

«Гэндальф, привет, я заждался тебя, старик. Здесь необычно, здесь держат мосты грифоны,

и каменеют атланты в лучах зари.

Чиллю по жизни, как всякий нормальный хоббит.

Да, я люблю украшения и гулять.

Тяга к опасности – это такое хобби.

Дом и работа. Пришли поскорей орлят».

Чёрные буквы в слова собирает палец.

Вот ещё две остановки и выходить.

«Знаешь, волшебник, а братство кольца распалось.

Гномы устроились в банки – процент, кредит.

Видел вчера Леголаса, мрачнее Босха.

Выбрил виски и куда-то тащил свой лук.

Может, как раньше – секира, стрела и посох?

Всё изменилось, естественно, ну а вдруг?

Вдруг воедино ты нас соберёшь, как пазл, и повторится картина минувших дней.

Да, я готов обходиться без чайных пауз

и без кофейных, но утро без них трудней.

День в мегаполисе – вечно копить проблемы. Ночь – находить для решения их пути. Мягкого снега насыпало по колено, лампочки в окнах – медовое конфетти.

Мёд помогает при кашле и про простуде, также малина, шиповник и аспирин.

Если сидеть и грустить – ничего не будет,

если захочешь чудес – то иди, бери.

Вспомни, какого ты племени, клана, рода.

Так ли тебе постоянно нужны углы?

Вдаль убегает задумчивый Бэггинс (Фродо).

Пятки сверкают, и в небе летят орлы.

Пегас

В старом городе возле таверны «Дно» (про неё расскажу, но не в этот раз) жил писатель и сказочник – два в одном. И на ужин к нему прилетал Пегас. Осторожно стучался копытом в дверь. И сияли, как солнце, его бока. Или вовсе как звёзды – поди проверь. И писатель ему открывал. Пока конь возился в прихожей, маг резал кекс, ставил чайник на плитку, посуду мыл. Убирал в дальний угол потёртый кейс. И Пегас отбирал чудака у тьмы. Говорящая лошадь, точнее, конь, распрямлял свои