Ты - мой шторм - Яра Славцева

в город хлынул ливень такой силы, что дорога исчезла. Я сбросил скорость, и Ника машинально положила ладонь мне на предплечье — удержаться, просто по инерции. Но не убрала сразу. Ни через секунду. Ни через две.

Маленькая тёплая ладонь на моей руке. И всё. Меня будто разрубило пополам. На часть, которая ещё помнила, как надо держаться. И на ту, которой давно хотелось просто прижать её к себе и перестать быть разумным взрослым человеком.

— Ника, — сказал я низко.

Она будто очнулась, убрала руку и уставилась в окно.

— Простите.

— Не за что извиняться.

— Есть.

— Нет.

— Есть, Яр.

— Тогда за что?

— За то, что я уже не уверена, где заканчивается это дело и начинаешься ты.

Вот теперь в машине стало по-настоящему тихо.

Я довёз её до медпункта, но перед самым крыльцом не заглушил двигатель. Она тоже не выходила. Сидела, глядя перед собой, с напряжённым ртом и руками на коленях. Дождь барабанил по крыше, как нетерпеливый свидетель.

— Поцелуй меня, — сказал я.

Секунда. Две. Три.

Она медленно повернулась.

— Вы охренели?

— Да.

— Это самый безобразный способ пригласить женщину на поцелуй.

— Других у меня нет.

— Я заметила.

— Так что?

— Так что...

Она сглотнула.

— Так что я сейчас выйду из машины, Коршунов, пока вы окончательно не превратили мой мозг в мокрую соль.

Она открыла дверь и выскочила под дождь. Я смотрел, как она почти бежит к крыльцу, и думал, что если это ещё не начало любви, то тогда любовь вообще придумали для слабаков.

Глава 11 Ника

Есть мужчины, которых хочется долго разгадывать. Есть те, с кем хочется быстро ошибиться. А есть Яр — и рядом с ним хочется не разгадывать и не ошибаться, а просто перестать притворяться, что у тебя есть какой-то план.

После его «поцелуй меня» у меня весь день в голове было ровно одно желание: найти что-нибудь тяжёлое и аккуратно опустить ему на голову за такую прямолинейность. И второе, не менее сильное: вернуться в машину, сесть к нему на колени и проверить, так ли страшно он целуется, как выглядит. Второе желание, к сожалению, побеждало по очкам. Я боролась как могла. То есть грубила пациентам в пределах допустимого, слишком резко перекладывала ампулы и едва не пересолила себе обед. Профессионально, в общем, страдала.

— Ника, — сказала Лидия Сергеевна, наблюдая, как я третий раз подряд не могу найти бинт у себя под носом, — ты либо влюбилась, либо у тебя инсульт. Если начнёшь пускать слюну, я вызову помощь.

— Спасибо, утешили.

— Не за что. Что он сделал?

— Существовал.

— Этого от него следовало ожидать.

— И сказал...

Я замолчала.

— Что?

— Неважно.

— Значит, важно.

— Он сказал: «Поцелуй меня».

Лидия Сергеевна сняла очки. Медленно. С достоинством человека, который не хочет пропустить эпохальное событие.

— И?

— И я не поцеловала.

— Почему?

— Потому что у меня есть остатки инстинкта самосохранения.

— Ника, милая моя, если бы он у тебя был, ты бы давно работала библиотекарем.

Я прыснула, несмотря на ужас положения. Это было нечестно, но справедливо.

К вечеру я окончательно сдалась и признала: да, меня тянет к нему так, будто в прошлой жизни я задолжала морю и оно теперь взыскивает долг самым извращённым способом. Но ещё сильнее меня тревожило другое — дело. Запись. Зоя Никитична. Власов. Всё это уже начинало складываться в слишком неприятную картину. А в такой картине поцелуи, как ни странно, не облегчают жизнь. Они просто делают ставки выше.

Я собиралась после смены остаться и прозвонить районную больницу насчёт старых архивов, когда у входа поднялся шум. Двое рыбаков притащили кого-то на руках, ругаясь так, будто это форма молитвы. Я выбежала в приёмную и увидела молодую женщину — бледную, мокрую, с рассечённой скулой. За ней влетел её муж, тоже в крови, и начал одновременно кричать, что «она сама», «всё случайно» и «мы поскользнулись». Я работаю в медицине достаточно давно, чтобы знать: если мужчина слишком активно объясняет, как именно женщина сама ударилась лицом о мир, значит, мира надо опасаться меньше, чем его.

Лидия Сергеевна моментально увела женщину в смотровую, а я осталась с мужем, который дышал перегаром, агрессией и тупостью.

— Сядьте, — сказала я.

— Я не...

— Сядьте. И закройте рот, пока я не помогла.

Он сел. Очень медленно. Из тех мужчин, которые всю жизнь проверяют, насколько им можно больше, чем другим.

— Что вы себе позволяете? — спросил он.

— Пока — милосердие.

— Ты...

— Не тыкайте мне. У вас нос, кстати, сломан. Поздравляю.

— Это она мне...

— Я бы на её месте сделала хуже.

Он смотрел на меня налитыми глазами, а я чувствовала, как внутри растёт старая, знакомая злость. Нестерпимая именно тем, что она всегда запаздывает. После смен, после вызовов, после историй, где женщины улыбаются разбитыми губами и говорят «всё нормально». Иногда мне кажется, что выгорание началось у меня не от смертей, а от бессилия перед тем, как живые умеют мучить живых.

Дверь распахнулась. Я даже не слышала машины, но Яр уже был здесь — будто на мою злость у него стоял отдельный внутренний радар. Он вошёл, быстро оценил сцену, лицо мужика, мой взгляд, и в помещении стало заметно меньше воздуха.

— Что случилось? — спросил он.

— Семейная акробатика, — процедила я. — Не мешайте.

Мужик уставился на Яра и моментально сбавил тон. Вот за это я мужчин иногда и уважаю, а иногда ненавижу: чтобы услышать женщину, им часто нужен рядом другой мужчина покрупнее.

— Я не...

— Замолчи, — сказал Яр тихо.

И вот это тихо было страшнее любого крика. Мужик действительно замолчал. Сразу. Я ненавижу, что такие, как Яр, умеют так просто. И, к сожалению, именно это в нём тоже чертовски действует.

— Вы тут зачем? — спросила я, не глядя на него.

— Тебя забрать.

— Я не чемодан.

— Вижу. Чемодан был бы сговорчивее.

— Очень смешно.

— Я и не шучу.

Женщину в итоге отправили в районную больницу на снимок — возможен перелом скулы. Мужика забрали местные участковые, которых вызвала Лидия Сергеевна, и это было, пожалуй, единственное хорошее событие вечера. Когда двери наконец закрылись и в приёмной