Ты - мой шторм - Яра Славцева

машину, потому что ветер уже делал из романтики документальную съёмку выживания. Я включил печку, но стекло всё равно запотело. Ника сидела боком ко мне, поджав ноги, и смотрела так, будто одновременно оценивает пациента и планирует преступление.

— И что теперь? — спросила она.

— Хороший вопрос.

— Обычно после поцелуя у людей бывает какой-то следующий пункт.

— У меня редко бывают «обычно».

— Это я уже заметила.

— А у тебя?

— У меня после поцелуев обычно начинается бегство, отрицание и попытка перевести всё в чёрный юмор.

— Узнаю знакомую систему.

— Не радуйтесь. Она рабочая.

— Уже нет.

Она посмотрела на меня очень внимательно. Слишком внимательно. И под этим взглядом мне вдруг стало неуютно — не как мужчине, а как человеку, у которого давно нет привычки быть увиденным. Полностью.

— Вы не боитесь? — спросила она.

— Чего?

— Что всё это...

Она повела рукой между нами.

— Не вовремя. Не к месту. Неудобно.

— Боюсь.

Она моргнула.

— И?

— И хочу всё равно.

— Чёрт.

— Угу.

Я наклонился и поцеловал её ещё раз. Уже медленнее. Глубже. Без той первой отчаянной силы, но, возможно, ещё опаснее. Потому что теперь я не срывался. Я пробовал. Узнавал. Запоминал. Её рот, тихий выдох, то, как она сначала упрямится, а потом вдруг смягчается в моих руках буквально на полсекунды — и эта полсекунды опаснее любого признания.

Когда я всё-таки повёз её домой, она сидела молча и держала ладони между коленей, словно иначе они выдадут всё лишнее. У крыльца медпункта я заглушил мотор. Не хотел отпускать. Но слишком быстро тоже нельзя. Не с ней. У Ники внутри было достаточно трещин, чтобы я хотя бы попытался не добавлять новых.

— Завтра увидимся? — спросил я.

— Это звучит как угроза.

— Пусть.

— Увидимся.

— Хорошо.

Она потянулась к ручке двери, но я сказал:

— Ника.

— Что?

— Не исчезай после этого.

Она замерла.

— Вы думаете, я могу?

— Думаю, ты умеешь убегать, когда становится важным.

— А вы умеете закрываться, когда становится больно.

— Значит, будем следить друг за другом.

— Очень здоровые отношения получаются.

— У меня других нет.

— У меня, кажется, тоже.

Она вышла из машины, но у самого крыльца обернулась. И вот этот взгляд — тёмный, живой, почти растерянный — ударил меня сильнее всех поцелуев.

Ночь после неё была бессонной. Не от тревоги. От избытка. Я лежал в доме, слушал, как за стенами ходит ветер, и вспоминал всё: как она кричала в темноту, как призналась, как вцепилась мне в куртку, как целовала так, будто на злости у неё держится вся нежность. Никогда не думал, что буду в тридцать четыре года улыбаться в потолок, как идиот после первого поцелуя. Жизнь вообще любит унижать тех, кто слишком уверен, будто всё уже понял.

Утром я работал злой и счастливый — мерзкая комбинация, от которой подчинённые старались держаться подальше. Глеб один не побоялся.

— Ты сегодня сияешь, как аварийный маяк, — сообщил он.

— Отстань.

— Поцеловал её?

Я посмотрел на него.

— Ты в курсе, что я могу тебя уволить?

— Нет, не можешь. Я знаю, где у тебя спрятан хороший коньяк.

— Глеб.

— Всё, молчу. Но если женишься, я буду тамадой.

— Тогда точно не женюсь.

— Поздно. По тебе уже видно.

Я швырнул в него перчаткой. Он, мерзавец, поймал и ушёл смеяться дальше по причалу.

Днём я заехал к Вале в кафе взять еду на вынос — себе и, если уж быть честным, Нике. Мне нравилась мысль, что она будет есть то, что выбрал ей я. Простая, пещерная, очень мужская радость. Валя увидела меня с двумя контейнерами и немедленно сложила губы в выражение такого восторга, будто лично благословила союз двух стихий.

— Ярочка, — пропела она, — а суп кому?

— Мне.

— А рыба?

— Тоже мне.

— А два прибора?

— Валя...

— Всё-всё. Уже молчу. Но если что, я всегда говорила: этой девочке нужен кто-то покрупнее и поугрюмее.

— Ты сейчас описала медведя.

— Ну, так и ты не ювелир.

С пакетами я доехал до медпункта, поднялся наверх и постучал без особой надежды. Ника открыла почти сразу. В домашнем свитере, с распущенными волосами и таким лицом, будто последние полчаса пыталась не думать. Увидела меня — и взгляд у неё сразу стал тем самым, после которого мне хотелось закрыть дверь изнутри и никого больше не впускать.

— Вы что, решили меня откормить? — спросила она, увидев пакеты.

— Это мера профилактики.

— От чего?

— От твоей привычки жить на кофе и злости.

— Очень трогательно.

— Я умею. Иногда.

Она пустила меня в комнату. И это маленькое движение почему-то показалось большим. Больше вчерашнего поцелуя, если честно. Поцелуй можно списать на ночь, ветер, гормоны, катастрофу. А вот впустить человека к себе после этого — уже решение.

Мы ели на её маленьком столе, почти касаясь коленями. Она ворчала, что рыба пересолена. Я говорил, что это потому, что у неё язык избалован цивилизацией. Она отвечала, что если я ещё раз назову её «городская», то буду есть свои ботинки. Мы смеялись. Настояще. И в какой-то момент я понял, что уже давно не помню, когда мне было так просто с кем-то в тишине.

Потом она вдруг посерьёзнела.

— Яр.

— Мм?

— Нам надо решить, что делать дальше. По делу.

— А по нам?

— Не отвлекайте меня.

— Поздно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она вздохнула и переплела пальцы. Я смотрел на её руки. На тонкие, сильные пальцы с мелкими рабочими царапинами. И думал, что мне хочется взять их в свои не на минуту, а надолго. Почти пугающее желание.

— Я запросила через знакомых в районе старые токсикологические журналы, — сказала она. — Если был забор крови или что-то ещё, может, след сохранился хотя бы на бумаге. Ещё хочу поговорить с Кирой.

— С какой Кирой?

— Бывшей девушкой Дэна.

Я замер.

— Зачем?

— Потому что женщины часто знают о последних днях мужчин больше, чем сами мужчины говорят друзьям и братьям.

— Они расстались за пару месяцев до его смерти.

— И?

— И это не значит...

— Это ничего не значит. Поэтому я просто