Ты - мой шторм - Яра Славцева

— риск дезориентации, тахикардии, спазма, резкого ухудшения координации. В сочетании с алкоголем и переохлаждением — почти русская рулетка, только медицинская.

Я сидела в тёмной ординаторской, слушала шёпот в трубке и чувствовала, как по позвоночнику медленно поднимается холод. Потому что это уже был не просто след инъекции. Это была возможность объяснить, почему Дэн выглядел «не в себе», почему его могло качать, почему шторм оказался не единственной причиной. И если препарат был связан с Власовым и его «ночными рейсами», картина становилась ещё хуже.

— Ты меня слышишь? — спросил голос в трубке.

— Да, — сказала я. — Повтори название.

Я записала его на обороте старой квитанции и ещё минуту просто сидела, глядя на буквы.

— Но официально этого у тебя нет, — предупредила коллега. — Сам понимаешь.

— Понимаю.

Понимала я и другое: если сейчас позвоню Яру, он не станет ждать. Не станет проверять, сверять, думать. Он поедет к Власову сразу, с этой своей тихой яростью, от которой даже взрослые мужики вспоминают детство и ошибки. И я не была уверена, что хочу увидеть, чем кончается такое столкновение.

Так ложь и рождается. С мысли, что ты кого-то спасаешь от худшего.

Я не позвонила.

Вместо этого пошла к Лидии Сергеевне, которая сидела у себя с очками на кончике носа и заполняла бесконечную документацию с видом человека, давно утратившего веру в человечество, но не в скрепки.

— У вас есть минута? — спросила я.

— Если ты не беременна от Коршунова, то да.

— Господи.

— Что? Я женщина практичная.

— Нет. И если вы сейчас улыбаетесь, я уйду.

— Уже не улыбаюсь. Что случилось?

Я рассказала. Не всё — только медицинскую часть. Про препарат, журнал, возможную связь с состоянием Дэна. Лидия Сергеевна слушала, не перебивая, потом сняла очки и устало потёрла переносицу.

— И ты не сказала Яру?

— Пока нет.

— Почему?

— Потому что он влетит в это, как ледокол в стеклянную витрину.

— А ты, значит, умнее?

— Нет. Я просто боюсь, что если сейчас дать ему это в руки без подтверждения, всё кончится очень плохо.

— А если он узнает, что ты скрыла?

Я помолчала.

— Тоже плохо.

— Вот именно.

Я знала. Знала с той самой секунды, как убрала телефон в карман. Но знание и выбор — разные вещи. Иногда мы делаем неправильно не потому, что путаем добро и зло. А потому что оба варианта уже пахнут разрушением.

На следующий день я поехала в районную аптечную сеть — под видом рабочего дела, конечно. Проверить название, найти старые поставки, сопоставить номера партий. Мир вообще удивительно легко даёт тебе возможность лгать, если ложь хорошо организована. В базе нашлось подтверждение: пять лет назад такой препарат действительно шёл маленькими партиями в частные руки через «серые» схемы. Не массово. Не официально. Но достаточно, чтобы один ампульный след перестал быть фантазией.

Пока я стояла у стойки и делала вид, что уточняю медицинские остатки, телефон звонил дважды. Яр.

Я не взяла трубку.

Вот это уже было хуже. Потому что одно дело — не вывалить на него сырую информацию. Другое — сознательно избегать. Это пахло предательством даже мне самой.

Он приехал вечером. Конечно. Я стояла у заднего входа медпункта, курила чужую сигарету — свою я бросила ещё два года назад, но иногда жизнь возвращает человека к старым религиям, — когда услышала шаги. Тяжёлые, знакомые, слишком быстро узнаваемые даже без звука.

— Ты не отвечаешь, — сказал он.

Я обернулась. И сразу поняла: он не просто сердится. Он уже что-то почувствовал. У таких, как Яр, это почти животное — улавливать изменение ветра до шторма.

— Была занята.

— Врёшь.

— У вас это какой-то любимый спорт?

— Только когда ты делаешь это так плохо.

Он подошёл ближе, посмотрел на сигарету у меня в пальцах.

— Ты куришь?

— Иногда.

— Когда нервничаешь?

— Когда мужчины с лицом бури устраивают мне допросы в темноте.

— Где ты была днём?

— По работе.

— Ника.

— Что?

— Где ты была?

Я затянулась и медленно выдохнула дым ему в сторону. Не в лицо. Почти. Это было детски, глупо и прекрасно.

— А вы мне кто, чтобы отчитываться?

Он замолчал. И именно это молчание ударило хуже, чем если бы он начал орать.

— Скажи ещё раз, — произнёс он тихо.

— Яр...

— Нет. Скажи. Ты правда хочешь сейчас строить из этого игру?

Чёрт. Мне следовало сразу остановиться. Просто взять и сказать правду, хотя бы половину. Но когда чувствуешь, что тебя прижимают к стене, старая дурная привычка срабатывает быстрее сознания: кусаться.

— Я не строю игру. Я не обязана выкладывать вам каждый свой шаг.

— По Дэну — обязана. Ты обещала.

— Я обещала не скрывать важное.

— Значит, есть что скрывать.

Вот и всё. Мы оба услышали это одновременно. Как щелчок предохранителя.

Я выбросила сигарету и раздавила её носком.

— Есть информация, которую надо проверить.

— Какая?

— Сырая.

— Какая, Ника?

— Яр, если я сейчас скажу, ты поедешь убивать Власова.

— Может быть, у меня есть причина.

— А может быть, у нас пока нет доказательств!

— Значит, всё-таки что-то есть.

Он стоял так близко, что я видела, как в темноте у него дёргается мышца на скуле. И во мне всё одновременно тянулось к нему и отступало. Вот это, наверное, и есть настоящая катастрофа: когда человек, которого хочешь обнять, в ту же секунду вызывает желание закрыться наглухо.

— Скажи. Сейчас.

— Нет.

— Ника...

— Нет!

Голос сорвался. Ветер рванул куртку, где-то хлопнула дверь. Я чувствовала себя так, будто стою на тонком льду и сама же по нему молотком бью.

— Почему? — спросил он.

И вот на это у меня не было хорошего ответа. Только плохой. Честный.

— Потому что я боюсь за тебя.

Он смотрел на меня долго. Больно долго. Потом горько усмехнулся.

— А я, значит, не имею права решать, за что мне отвечать?

— Не передёргивай.

— Я не передёргиваю. Ты снова решила, что знаешь лучше.

— Я пытаюсь не дать тебе сгореть раньше времени!

— А ты не заметила, что я уже давно горю?

Вот это было нечестно. И именно потому попало в точку.

Мы стояли в темноте, дышали друг в друга