Ты - мой шторм - Яра Славцева

злостью и страхом, и я понимала: ещё шаг — и всё, что между нами только-только стало живым, начнёт трещать. И всё равно не могла отступить.

— Мне нужно время, — сказала я тише.

— У тебя было время.

— Одни сутки!

— Для лжи достаточно.

Я вздрогнула так, будто он меня ударил. Он тоже это увидел. Сразу. Поздно.

— Чёрт, — сказал он, шагнув ко мне.

— Не надо.

— Ника...

— Не надо, Яр.

Я ушла первой. Не гордо. Не красиво. Просто потому, что ещё секунда — и я бы то ли расплакалась, то ли сама его поцеловала, а после такого набора эмоций это уже попахивало стихийным бедствием.

За спиной долго было тихо. А потом я услышала, как он очень медленно выдыхает.

Это был звук человека, который ещё не ушёл — но уже начал отдаляться.

Глава 15 Яр

Я не ревнивый. Никогда не был. Ревность — занятие для тех, кто считает людей своей собственностью, а я слишком хорошо знаю, что никем по-настоящему не владеешь. Ни женщиной, ни братом, ни завтрашним утром. Но то, что я чувствовал после разговора с Никой, было даже хуже ревности. Это было ощущение, что меня снова оставили перед дверью, за которой решают что-то важное про мою жизнь, а мне предлагают подождать снаружи и вести себя прилично.

Ненавижу ждать.

Ненавижу, когда за меня решают.

Ненавижу, что именно от неё это задело так, будто кто-то рукой полез под старый шов.

Я уехал от медпункта злой настолько, что даже мотор звучал нервно. Не к Власову — как бы ни хотелось. К морю. На станцию. Туда, где можно было работать руками, а не головой. Я перебирал тросы, проверял рации, бессмысленно чистил уже чистые крепления, пока Глеб не вышел из ангара и не посмотрел на меня тем взглядом, которым обычно оценивают пожар на расстоянии: красиво, но подходить не стоит.

— Ой, — сказал он. — Там, похоже, всё совсем интересно.

— Исчезни.

— Понял. Значит, интересно очень.

— Глеб.

— Всё, молчу. Но если захочешь кого-то убить, сначала скажи. Я хотя бы чай допью.

Я послал его и продолжил возиться с оборудованием. Бесполезно. Когда проблема в женщине, никакой физический труд не помогает. Особенно если эта женщина одновременно стала единственным человеком, которому ты вдруг начал верить не только кожей, но и чем-то глубже. И вот теперь это «глубже» дало трещину.

Ночью разыгрался ветер. Не шторм, но уже с тем самым долгим, нервным воем, который поднимает всё лишнее со дна. Я приехал домой, не включая свет, сел на кухне и какое-то время просто слушал, как дом дышит. Плохая идея. В тишине действительно слышно, о чём думаешь на самом деле. А я думал о ней. О том, как она сказала: «я боюсь за тебя». О том, что это должно было согреть — а почему-то ранило. Или, может, не почему-то. Может, потому что я слишком долго жил с ощущением, что самые важные вещи в моей жизни происходят без моего согласия.

В два ночи я понял, что если не увижу её завтра, то натворю что-нибудь такое, за что потом будет стыдно даже по моим меркам.

Утром я приехал к медпункту раньше открытия. Не как герой. Как идиот.

Ника вышла на крыльцо с мусорным пакетом в руке, в сером свитере и злой невыспавшейся красоте, от которой у меня всё внутри сжалось ещё сильнее. Увидела меня, остановилась. Ветер шевельнул пряди у её виска. Мы молчали секунд пять. Дольше, чем нужно для приветствия. Меньше, чем достаточно для капитуляции.

— Вы издеваетесь? — спросила она первой.

— Возможно.

— Который час?

— Рано.

— Невероятно точный ответ.

— Я приехал не ругаться.

— Тогда зря. У меня уже почти получилось настроиться.

Я сделал шаг к ней. Она не отступила. Спасибо и на этом.

— Я не хочу так, — сказал я.

— Как?

— Чтобы ты что-то прятала, а я догадывался по кускам.

— А я не хочу быть тем человеком, который подсовывает вам чужую смерть по чайной ложке.

— Это моя смерть тоже.

— Я знаю.

Она сказала это так тихо, что стало только хуже.

— Тогда почему?

— Потому что я люблю, когда у фактов есть опора. Потому что мне мало догадок. Потому что если я скажу тебе сырое, ты всё разрушишь — и, возможно, зря.

— А если не зря?

— Тогда я хочу быть уверена.

Я смотрел на неё и понимал, что она права. И всё равно не мог простить. Не логикой — тем местом, где уже завёлся страх. Страх, что она тоже однажды решит: лучше я сама. Без тебя. Ради тебя. А потом я останусь с последствиями.

— Ты не понимаешь, что для меня это значит, — сказал я.

— А ты не понимаешь, что для меня значит видеть, как тебя разносит изнутри, и всё равно давать тебе ещё спичек.

— Я не мальчик.

— Я вижу! И именно поэтому это страшнее!

Мы снова повышали голос почти синхронно. Как будто наши характеры вообще собирались только на конфликте и притяжении, а всё спокойное между ними держалось на тончайшей паутинке.

— Скажи хотя бы одно, — потребовал я.

Она сжала губы.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я уже сказала слишком много.

— И это, по-твоему, честность?

— А это, по-твоему, забота? Встать у меня под окнами в семь утра и давить взглядом, пока я не сломаюсь?

— Я не давлю.

— Да? Тогда что вы делаете?

— Пытаюсь остаться внутри, а не снаружи.

Эта фраза вырвалась сама. Слишком честная. Поэтому сразу стало тихо.

Ника замерла. На лице у неё что-то дрогнуло — не жалость, не смягчение. Узнавание.

— Яр...

— Не надо.

— Нет, надо.

— Ника...

— Я не хочу делать тебе больно.

— Уже.

— А ты мне?

Мы стояли на крыльце, как двое взрослых людей, у которых вместо нормального разговора опять выходит вскрытие грудной клетки без наркоза. И, наверное, на нас уже смотрела половина улицы из-за штор. Плевать.

Я подошёл ближе. Медленно. Так, чтобы у неё был шанс уйти. Она не ушла.

— Я не умею, — сказал я. — Вот это всё. Мягко. Правильно. С паузами и безопасностью. У меня если человек становится важным,