Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

— Разумеется! — он выпятил грудь, словно голубь. — Я учёный! Я провёл расчёты! Доза в 0,05 миллиграмма на килограмм веса дала идеальный эффект! Ткани регенерируют, пигментация восстановилась…

— А личность? — перебил я. — Ты чувствуешь себя собой, Виктор? Или кем‑то другим?

Он замер. Улыбка дрогнула, но тут же вернулась, ещё шире.

— Личность — это иллюзия! Ограничение! Я сбросил оковы разума! Я вижу формулы, Александр! Я вижу, как работает проклятие! Оно не разрушает, оно строит! Строит нового человека! И ты… — он указал на меня шприцем, как дирижёр палочкой. — Ты — ключ! В тебе полная доза! В тебе живёт бог, запертый в парализованном теле! Я должен его освободить!

Бред. Грандиозный, масштабный бред. Но в нём была своя логика. Козлов всегда был на вторых ролях. Тихий лаборант, завидовавший хирургам, их славе, их власти над жизнью и смертью. Теперь он решил стать богом, используя меня как инкубатор. Какой кошмар. Меня сейчас изматывает каждый шаг, а этот псих решил сделать из меня аватару.

— Виктор, — я перешёл на низкий, вкрадчивый тон, тот самый, которым уговариваю пациентов не дёргаться на столе. — Ты говоришь, что видишь формулы. Но что ты видишь на самом деле? Хаос. Твоя регенерация — это побочный эффект, как тошнота от химиотерапии. Ты не управляешь процессом. Ты — раб матрикса. Он сожрёт твой мозг через неделю. Оставит от тебя овощ с идеальной кожей. Иди сюда. Давай поговорим. Как коллеги. Ты же хочешь понять, как работает матрикс на самом деле? Не через манию величия, а через науку?

Я видел, как он колеблется. Его глаза на секунду стали осмысленными. Манипуляция. Мой единственный козырь. Я не мог драться, не мог убежать. Но я мог играть на его тщеславии. Боги любят, когда им льстят. Боги любят, когда их признают.

— Наука… — прошептал он. Шприц опустился на дюйм. — Да. Я хочу понять…

— Тогда положи шприц, — мягко сказал я. — И давай обсудим твои расчёты. Я врач, Виктор. Я единственный, кто может тебе помочь. Без меня ты просто сойдёшь с ума. Твои ниндзя меня не спасут.

Козлов замер. В его чёрных глазах шла борьба: разум против безумия, наука против мании. Секунда. Две. Три. Я уже думал, что получилось. Что я достучался до него. Но тут он вдруг улыбнулся. Улыбкой человека, который только что решил самую сложную задачу в своей жизни.

— Нет, Александр, — сказал он тихо. — Ты лжёшь. Ты хочешь забрать это у меня. Ты завидуешь. Ты — калека, а я — бог. И я знаю, что делать. Мне не нужна твоя помощь. Мне нужна твоя кровь!

Он шагнул вперёд — быстро, слишком быстро для обычного человека. Паша и Гена синхронно схватили Лизу, которая попыталась ударить Козлова дефибриллятором. Она кричала, звала на помощь, но два гиганта держали её, как клещи.

— Лиза! — я дёрнулся в коляске, пытаясь встать, но мёртвые ноги не дали мне шанса. Проклятие! Система! Помогите!

Система в голове молчала. Ноль процентов резерва. Я был пуст. Просто кусок мяса на колёсиках.

Козлов подошёл вплотную. Я чувствовал его дыхание — сладковатое, с запахом гниющих фруктов. Его рука со шприцем метнулась вперёд. Я попытался отмахнуться левой, каменной рукой, но он был быстрее. Намного быстрее. Игла блеснула в свете люминесцентных ламп.

Укол.

Резкая, обжигающая боль вонзилась в шею, прямо в яремную вену. Я почувствовал, как ледяная жидкость врывается в кровоток, разливаясь по телу огненной рекой. Это была не просто кровь. Это был концентрат чистого, дистиллированного безумия.

— Да! — заорал Козлов, отшагивая назад. — Расти! Стань богом!

Мир перед глазами взорвался. Боль, свет, тьма — всё смешалось в одном безумном водовороте. Шея горела, словно туда залили жидкий азот, а потом подожгли. Система, которая до этого молчала, вдруг взвыла, как сирена воздушной тревоги. Но это был не обычный сигнал. Голос в голове зазвучал не механически. Он звучал… испуганно.

«Ошибка! Обнаружен чужеродный код! Права администратора скомпрометированы! Перезапись…»

Перед глазами замелькали красные строки, сливаясь в сплошной поток. Я чувствовал, как моё тело — парализованное, беспомощное — начинает дёргаться. Не по моей воле. По чужой. Козлов что‑то кричал, Лиза звала на помощь, но их голоса тонули в гуле, заполнившем мою черепную коробку. Чужеродный код. Перезапись. Кто‑то пытался взломать меня, выкинуть меня из собственного тела, забрать контроль.

«Перезапись… 10 %… 20 %…»

Я упал. Вернее, моё тело упало. Коляска опрокинулась, и я рухнул на холодный, липкий пол, среди осколков колб и пролитых реактивов. Моя левая рука, чёрная и каменная, скребла по кафелю, пытаясь зацепиться, но пальцы не слушались. Они двигались сами по себе, ломая плитку.

«Перезапись… 40 %…»

Мои глаза. Я не мог их закрыть. Они смотрели в потолок, на мигающий свет лампы, и я видел, как на краю зрения появляется что‑то новое. Тёмное. Маслянистое. Щупальца чужой воли, обвивающие мой разум.

«Права администратора скомпрометированы! Попытка изъятия носителя…»

— Нет, — прохрипел я, чувствуя, как кровь заполняет рот. — Это… моё… тело…

Но система не слушала. Козлов не слушал. Никто не слушал. Чужеродный код продолжал свою работу, стирая меня, стирая Александра Кима — хирурга, калеку, человека. Перезапись. Полная. Безвозвратная.

«Перезапись… 85 %… 90 %… 95 %…»

Последнее, что я увидел, прежде чем тьма поглотила сознание, — лицо Козлова. Он склонился надо мной, и на его фарфоровой маске сияла торжествующая улыбка.

— Бог рождён, — прошептал он.

А потом свет погас. И остался только голос. Чужой. Холодный. Абсолютный.

«Перезапись завершена. Доступ получен. Здравствуй, носитель.»

Глава 8

Перезагрузка системы

Перезапись завершена. Доступ получен. Здравствуй, носитель.

Голос в голове звучал неестественно, словно синтезированный, холодный и чужой. Я лежал на полу, уткнувшись носом в липкий кафель, и остро ощущал, что моё тело больше не подчиняется мне. Это не было похоже на то, как марионетку дёргают за нити. Хуже — я стал полем битвы двух воль, двух программ, сцепившихся в смертельной схватке.

Шея горела — не так, как горит кожа от скальпеля или йода, а изнутри, будто мне в яремную вену залили расплавленный свинец. Я с трудом повернул голову. Козлов стоял надо мной, скрестив руки на груди, и смотрел с напряжённым ожиданием, как ребёнок, который вот-вот лопнет воздушный шарик. Его глаза горели лихорадочным огнём.

— Ну? — выдохнул он, и его губы дрожали от нетерпения. — Чувствуешь? Чувствуешь, как рвутся цепи человеческого?

— Ощущение такое, будто мне в шею влили дешёвый энерджайзер, — прохрипел я,