Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

Я замер. «Вектор-7» подождёт. А вот жизнь двух девочек — нет. Я посмотрел на свои ноги, стоящие на полу. Пятнадцать часов. У меня было пятнадцать часов, чтобы спасти их и не рассыпаться на запчасти.

— Отменяй мою машину, — сказал я Лёхе. — Разворачивайте оперблок.

Глава 10

Ходячий мертвец

Надевать строгий костюм на мутанта — то ещё удовольствие, знаете ли. Когда твои ноги похожи на вымазанные дёгтем пни терминатора, впихнуть их в классические брюки — задача не из лёгких. Я сидел на кушетке в ординаторской, тяжело дыша, и пытался натянуть носок на левую ступню — чёрную, каменную, соскользнувшую с подставки инвалидного кресла. Внешний фиксатор держал. Система в голове молчала, лишь изредка выдавая тихие предупреждения о микротрещинах в берцовой кости, но меня сейчас волновало другое: как скрыть это безумие от чужих глаз?

Брюки со стрелкой на первый взгляд скрывали всё. Чёрная плоть не просвечивала сквозь тёмную ткань, а ботинки на шнуровке прятали отсутствие нормальной гибкости в голеностопе. Я встал — медленно, словно старик, сращивающий перелом шейки бедра. Кости хрустнули, мышцы натянулись, как струны, но я стоял. Прямо. На своих двоих. Живых или мёртвых — это уже философский вопрос, но для окружающих я был просто хирургом, решившим отказаться от костылей.

— Александр Сергеевич! — в дверь робко поскрёблась Света. — Вы там? Вам пора! Дмитрий Борисович уже орёт на весь этаж!

— Иду, — бросил я, глядя в зеркало. Оттуда на меня смотрел человек, который слишком долго не спал: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, впалые щёки. Но пиджак сидел идеально. И ноги… ноги стояли ровно.

Я вышел в коридор. Света замерла с подносом, полным заботливо нарезанных бутербродов, и её челюсть плавно поехала вниз.

— Вы… ходите? — прошептала она, округлив глаза так, что они стали размером с блюдца.

— Чудеса ортопедии, Света, — я криво усмехнулся, стараясь не делать резких движений. Каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой, ноющей болью, будто я шёл по битому стеклу. — Протезы нового поколения. Или гипноз. Выбирай, что больше нравится.

Она хотела, что‑то сказать — наверное, снова предложить пирожки, — но я уже двинулся к оперблоку. Шёл медленно, размеренно, чтобы не споткнуться и не рассыпаться на запчасти прямо на глазах у персонала. Мимо пробежал Лёха: на ходу запихивал в рот бутерброд с докторской колбасой и едва не подавился, увидев меня в вертикальном положении.

— Ким⁈ Ты чего… на ногах⁈

— Лёха, если ты сейчас же не проглотишь этот химический реактор и не побежишь в оперблок, я заставлю тебя делать клизмы ординаторам, — ровно сказал я. Лёха икнул и рванул прочь со скоростью спугнутого зайца.

Дверь в предбанник оперблока распахнулась, и оттуда вывалился Дмитрий Борисович. Главврач выглядел так, будто его макнули в кипяток, потом высушили феном и долго били скалкой: красный, потный, с безумным взглядом.

— Ким! — он бросился ко мне и схватил за лацканы пиджака, чуть не свалив с ног. — Они приехали! Раньше на полгода! Полгода, понимаешь⁈

— Кто приехал? — я аккуратно, но настойчиво убрал его руки со своей груди. Под тканью пиджака напряглась моя левая, каменная рука, и Дмитрий Борисович побледнел, видимо, почувствовав неестественную твёрдость хватки.

— Сиамские близнецы! Сардаровы! — выпалил он. — Девочки! Им три года, их везли в Швейцарию на сепарацию, но у них начался сепсис! Самолёт сел экстренно! Их только что доставили в приёмный покой!

Я замер. Сардаровы. Семья нефтяных магнатов с Урала. Я читал их истории болезни — мы готовились к этой операции полгода. Сращение в области грудины и печени. Классический, но чертовски сложный случай, требующий ювелирной работы двух бригад — минимум часов двенадцать. А если сепсис…

— Сколько у нас времени? — спросил я, чувствуя, как внутри холодеет всё, кроме моих проклятых ног.

— Если не прооперируем сейчас — они умрут до утра! — Дмитрий Борисович вытер пот со лба рукавом. — Их отец уже здесь. Он сказал, что если мы их не спасём, он нас всех закопает. Буквально!

— Отлично, — я расправил плечи. Боль прострелила поясницу, но я лишь стиснул зубы. — Я иду мыть руки.

— Ким, ты же… — главврач осёкся, глядя на мои твёрдо стоящие ноги. — Ты же не можешь…

— Разговоры — в морге, Дмитрий. Мне нужна операционная, две бригады, аппарат ИВЛ и двадцать литров крови. Готовьте.

Я развернулся и пошёл к душевой. Каждый шаг давался с трудом, словно я ступал по минному полю. Система в голове лениво пискнула:

'ВНИМАНИЕ! ПРОДОЛЖИТЕЛЬНАЯ НАГРУЗКА НА МЫШЕЧНО‑СКЕЛЕТНЫЙ АППАРАТ.

ДЕГЕНЕРАЦИЯ ТКАНЕЙ: 2 %.

ВРЕМЯ ДО КРИТИЧЕСКОГО ИЗНОСА: 14:00:00'.

Четырнадцать часов. Как раз столько, сколько потребуется на сепарацию. Какая ирония: мои ноги выдержат ровно столько, сколько нужно. Но что будет со мной?

Я встал перед раковиной, открыл кран и начал мыть руки. Холодная вода смыла пот, но не страх. В зеркале отражался человек, который готовился к марафону на выживание.

Операционная была готова через двадцать минут. Два стола, массивная бригада хирургов, анестезиологов и сестёр. И две крошечные девочки на общем столе — их тела сливались воедино, как сросшиеся ветви дерева. Кожа была жёлтой от желтухи, горячей от лихорадки. Время пошло.

— Скальпель, — сказал я, когда меня подвели к столу.

Мои ноги упёрлись в пол — твёрдо, надёжно. Я смотрел на операционное поле, и мой мозг, подстёгиваемый аномальной энергией, уже выстраивал трёхмерную модель их общей печени: две печёночные артерии, переплетённые так, что казалось, их рисовал пьяный Микеланджело.

Первый час прошёл как в тумане. Разрез, ретракция, тщательное отделение тканей. Я работал как машина, подавая команды Игорю Васильевичу и его команде, стоявшим напротив меня. Мои руки не дрожали. Зато дрожало всё остальное. Боль в ногах стала фоном — постоянным, гудящим, как трансформаторная будка. Я привык к боли: хирурги умеют её игнорировать. Но эта боль была иной — она выедала меня изнутри.

На третий час я почувствовал, как по виску скатилась капля. Не пота. Крови. Я поднял руку, чтобы вытереть её, и Лиза, стоявшая у меня за спиной, резко втянула воздух.

— Саша, — её голос был тихим, только для меня. — У тебя из носа кровь.

— Пересохло, — буркнул я, не отрываясь от работы. — Промокни.

Она молча протянула мне салфетку. Я уткнулся в неё на секунду и, когда опустил руку, увидел на белой ткани не алое пятно, а нечто тёмное, бурое. И ещё: на салфетке остался клок волос. Моих волос. Седых.

Я