Патриот. Смута. Том 20 - Евгений Колдаев

— Игорь, ты… — Она плакала у меня на руках. — Я так волновалась. Так волновалась за тебя.

— Все хорошо. — Я гладил ее по плечам, по волосам. — Все хорошо, Настенька.

— Но. На его месте мог быть ты. — Она отстранилась, махнула в сторону палатки с отравленным воеводой, переговорщиком.

— Все хорошо. Я здесь. А то, что яд. — Улыбнулся, проводя руками по ее волосам. — Яд, это все слухи.

— Но, могли быть и не слухи. Там мог лежать ты. — Она прижалась ко мне еще сильнее, и я ощутил приятный аромат идущий от нее, тепло ее тела согрело мое сердце, и там внизу я вновь ощутил будоражащий прилив сил.

— На нас смотрят. — Тихо, еле слышно произнесла она.

— Плевать. — В тон ей ответил я, проведя по ее волосам, по плечам.

— Это…

— Я понимаю. — Отпускать ее я не хотел. Если в момент нашего расставания я еще как-то думал о том, что вся эта ситуация может как-то негативно сказаться на ней, то сейчас мне было все равно. Я государь, выбранным войском. Ну и это наше с Анастасией личное дело.

Мы постояли так еще некоторое время, потом я отпустил ее. Взглянул в заплаканные глаза.

— Как он?

— А, что?.. — Девушка шмыгнула носом, собралась. — Да, государь мой. Плохо. Сильный яд. Не доброе зелье какое-то. Я… — Она сбилась, сжалась еще сильнее. — Фрол Семенович меня больше для раненых готовил, да и ты. Тогда еще в Воронеже. Как перевязывать, как лечить, что с чем сшивать.

Да, это было правдой. И вряд ли бы мы смогли найти тут какого-то толкового лекаря, который может гарантированно вылечить отравленного человека. Вспоминался Скопин-Шуйский. Уж у него-то связей и возможностей было много. В Москве он был, а не где-то в лесах между Псковом и Новгородом, блуждая по городкам и весям. И то. Результат налицо, смерть. Возможно ведьма, что у Мстиславского я нашел, могла бы тут помочь. Только вот стоило ли ей доверять? Вроде бы мы с ней нашли некий общий язык. Только. Чего думать, это же не современность, на самолете больного в больницу отправить, где есть специалисты. До Москвы нам лететь, нестись сколько? Недели две? Пока я как-то не прикидывал за сколько мы сможем добраться до столицы в случае очень спешного конного марша. В случае большой необходимости.

— Ладно. Не бери на себя. — Проговорил покойно. — Даст бог, выкарабкается. Ну а нет. Мы сделали все, что могли. Отраву почти сразу всю вычистили, вывели. Понятно, что что-то осталось, но думаю не так много. Человек он крепкий. Поглядим.

— В себе он. Но сейчас спит.

— А что с Лисовским?

Настенька вздохнула. В глаза мне смотреть она как-то даже и не думала, стояла словно нашкодившая дочь перед отцом. Понятно все, я же для нее царь-государь. Да и раньше статус мужчины в семье в целом был ощутимо выше, чем в мое время, защитник, кормилец. А тут я, полководец, человек за которым тысячи идут, и она, девушка с Поля. Та, кого спас ее приемный отец от лютой участи в Тушино.

— Так что этот упырь?

— Государь. — Проговорила она. — Жив он. Только…

— Что, плохо?

Мне все же он нужен был живым и более менее здравствующим. В Москву на Земский Собор привезти и показать честному народу, какие шляхтичи на нашу землю зарились. Вот песня будет. Я ничуть не жалел, что язык ему по моему первому приказу не отсекли. Да, злил он меня, нес такое, что слушать не хотелось, и отравлял все вокруг своими мистическими, полубезумными речами. Но показать, заставить говорить такого при людях, это будет неплохой козырь в рукаве. Да и может передать его шведам? Нужен ли он им?

Своим? Шляхте? А нужен ли он и им тоже? Я ему кисть правую отсек. Воин из него теперь такой себе. Даже если левой он умел саблю держать, что в эпоху Смуты было вполне распространенным фактором, весь ужас, что вокруг него был, что создавал его. Все это же исчезло.

Настенька, пока я думал, повздыхала и ответила:

— Да нет. На поправку идет. До заживления еще далеко, но… Тут в гоноре и словах его дело. Такое порой говорит, что диву даешься. Страшно с ним рядом. Кандалы то есть. На ноги ему надели и на руку, что целая. Приковали к доске, чтобы лежал больше и… Не мог ничего. Вставать он пока с трудом может. Только рот — то не заткнешь.

— Понимаю. А чего ты с ним в Великих Луках не осталась? После того, как сдался город.

— Уговорила я старика Репнина Александра Андреевича. Он — то хотел. Но я не желала. — Она понизила голос. — К тебе хотела.

Я вздохнул, улыбнулся ей по-доброму, тепло.

— Сказала воеводе, что Лисовского оставлять нигде нельзя. Вдруг он какое колдовство задумает. Вдруг за ним какие люди придут. Или, наоборот, против. Убить — то его немало кто желает. А государь мне поручил с ним быть. А поэтому если его везти, то и я с войском пойду.

— Понятно.

Мы поговорили еще какое-то время. Разузнал я иной взгляд на происходящее в войске. Но в целом он особо ничем не отличался от докладов воеводы, полковников и сотников. Если в общих чертах, то выходило, что как только к Великим Лукам прибыл Лисовский, дело сразу приняло иной оборот. За время отсутствия части войска там особо ничего не изменилось. Немцы начали рыть подкоп под стену. Пикинеры Серафима тренировались. Рыли валы. Была организована разведка. В общем, все шло своим чередом.

А как прибыл упырь в кандалах, так в город послали гонца. Пригласил Репнин опять их делегацию на разговор. Показал с улыбкой колдуна. Тот хоть и плох был, но в себе, щерился, ругался, злился, ярился. Рана сводила его с ума, терзала. Причем не только болью. И Настенька, и люди служилые отмечали, что Лисовский очень тяжело воспринял поражение. Поначалу он храбрился, обещал всем скорую смерть от его колдовства, от каких-то неведомых сил. Говорил разное страшное. Рассказывая это на военном совете, люди плевались, крестились. Не нравился им этот человек так сильно, что я понимал, они готовы его сжечь, а прах развеять. Но мое слово, что должен он жить, держало их в узде. А