Патриот. Смута. Том 20 - Евгений Колдаев

спокойным сердцем, я двинулся проведать болезного воеводу. Пока шел, думал. На севере все закручено, но узел я вроде бы разрубаю, разгрызаю. Еще немного, и надо мчаться в Москву. Земский Собор ждать не будет. Войско мое с рассветом должно раскинуть вокруг себя усиленную сеть вестовых. Всем им уже велено вести разведку и пускать слухи. Каждый знал, что в случае какой встречи и разговора, для всех неведомых людей, гонцов, вестовых, не знающих особое слово, не из своих, Игорь Васильевич болен.

А что новгородцы, которые ушли со мной?

Воевода плохо перенес долгий марш через леса. Петр Никитич Шереметев впал в забытье. Его люди заботились о нем, а я приказал отправить к нему лучшего лекаря. Вроде бы он был в сознании часть дня и ночь отдыха, а также завтрашний день пошли бы ему на пользу. Но яд все же очень силен. Не имея нормальных антидотов, не понимая сути этой отравы, я сделал все что мог. Все же не имел я медицинского образования. Тактическая медицина повышала выживаемость на поле боя, а вот после, то что должен делать профессиональный медик, лекарь. Этого я не знал.

— Здравствуй, государь мой. — Из палатки, к которой я подходил, мимо опускающих глаза новгородцев, готовящихся ко сну, вышла Анастасия. Она поклонилась мне низко. И я приметил дрожь в ее теле.

Да, я как-то не думал, что она здесь. В Великих Луках не осталась, хотя я как-то рассчитывал на это. Все же крепость лучшее место для Лисовского. А я ей поручил лично за него отвечать. Неужто ослушалась.

— Как он? — Спросил я спокойно.

— Он? — Она дрогнула, видимо не сразу сообразила о ком я.

— Шереметев. Отравленный.

Она вскинула на меня глаза, казалось вот-вот заплачет. Черт! Так дело не пойдет. Если при виде меня она каждый раз будет пытаться разреветься, шумом и злостью тут не обойдешься. Да и в целом плевать. Теперь я с ней и не покидаю ее. Вряд ли в такой ситуации она станет объектом нападок. А я, я царь.

— Анастасия. Как ты? — Я подошел, остановил ее очередной, глубокий поклон. Взял ее за плечи.

За спиной моей завозился Богдан, а Яков в своей манере закашлялся. Но слышно в этом кашле было что-то несколько большее.

— Я. Государь. — Она дрожала, и я обнял ее. После чего она всхлипнула и простонала. — Я так боялась за тебя. Я…

— Все хорошо. Теперь все будет хорошо.

Кремль. Москва. Задворки царских палат. Место, где они выходят к покоям патриарха.

Заруцкий ощущал себя мальчишкой. С одной стороны это злило, а с иной. Молодость, это же замечательно, сила, стремления, желания. Да, опыта нет, но сейчас — то у него есть все. И Марина, его Марина дала ему вторую молодость, от которой хотелось плясать гопака. Словно крылья выросли за спиной.

Он стоял в тени, не старался особо таиться, но и не пытался привлечь к себе излишнее внимание. Его и так видели, и знали. Уже не первый раз он стоял здесь на задворках патриарших хором. Вспоминал.

Полуприкрыв глаза, он мыслил, мечтал, думал.

Перед взором появилась она. Тогда, когда в первый раз он ее увидел, это был их военный лагерь. Люди, пирующие в свое удовольствие, кричащие, возлияющие, поющие. Обычный шум и гам их казацкого лагеря. Что-то они тогда отмечали. То ли славную победу, то ли… Да какая разница. Казаку что жизнь? Походы, бои, война и круг братов. Краткая молитва и все по новой. Вот она их жизнь.

И тут в нее ворвалась она. Проехавшая в сопровождении охраны. Появившаяся из темноты и в темноту удалившаяся, бросившая на него свой томный взгляд.

Тогда он поднялся, замер. Уже тогда что-то внутри него изменилось. Словно выстрел в сердце.

Кто-то из служилых людей остановился, гневно произнес, что мол казак, хоть и атаман, смотрит на шляхтянку, царицу. Царицу? Царицу! Да она в тот миг стала его царицей. И не важно чья она была. Именно тогда он понял — она его. Служилого того он окинул таким взглядом, ощерился как дикий зверь, и тот понял, связываться с Заруцким не стоит. Толкнул скакуна и убрался подобру поздорову.

И с тех пор каждый раз, когда видел ее, когда находился рядом, не мог насмотреться. И каждый раз сердце билось, словно он летел на всем скаку в битву с невиданными врагами.

— Зшдрасштвуй Иван. — Голос ее заставил дрогнуть, вывел из оцепенения.

— Здравствуй, краса моя, ненаглядная. — Улыбнулся он, смотря на то, как она вышла к нему. Замерла в паре шагов.

Он тоже стоял, не подходил, наслаждался ее ликом. Волосами, глазами, всем естеством. Казалось он даже вдыхает ее аромат, наполняется ею.

— Ты просшил говорить сшо мной? Чшто сштрясшлось? — Она была обеспокоена. И Заруцкий с трудом удержал себя от того, чтобы не подойти, не обнять, прижать к себе и не увезти отсюда.

— Я все разузнал. Все понять хочу… — Слово далось ему сложно, но все же он проговорил после краткой паузы. — Хочу услышать твой совет.

Она вскинула бровь. Он, казак дикий, необузданный, решил советоваться.

— Ты. Ты мое все. И я сделаю так, как ты скажешь. Потому что все это. — Он пожал плечами, не отрывая от нее глаз. — Все это ради тебя, меня и нас.

— Я сшлушаю.

— В Москве заговор. С одной стороны люди Игоря Васильевича. С ними, вроде, Романов.

— Хитрый черт. — Процедила Мнишек, на этот раз даже без акцента.

— Да. Но думаю, здесь он с ними. Краса моя. Против них. Воротынский и Буйносов-Ростовский. Думаю казанцы, астраханцы, касимовцы и еще кто-то. Стрельцы московские, они же воротынские. Сила немалая.

Лицо Мнишек стало напряженным. Она тяжело вздохнула.

— Плохо. Я думала всше не так… Не так сштрасшно.

— Все не так и страшно. Я пришел к тебе за тем, чтобы решить. Что?.. — Он опять сбился. — Что делать нам?

— Нам, Иван? — Она была еще больше удивлена.

Он замялся, ощутил себя совсем безусым юнцом. Стоял, смотрел на нее, пожирал глазами.

— Говори усшже. Иван.

— Ты… Ты моя, а я твой, Марина.

— Господь бог… — Она опешила. — Иван.

Желваки заиграли на его лице.

— Ладно. В Москве может быть небезопасно. Я. Я могу забрать тебя, и мы…

— Уедем? Куда?

— На Дон. — Вздохнул он.

— Иван. — Качнула она головой из стороны в сторону. — Там ничшего нет. Чшто нас там жшдет? Твои люди? Год, два и… Кто-то ресшжит чшто он сшильнее. А ты… — Она опустила глаза. — Я твоя… — Господь всемоугщий. А