История философии - Энтони Грейлинг

между несчастным детством Флобера и своим собственным, безмятежно счастливым. Рецензент с лукавством пишет о семье Сартра: «Как эгоистично и непоправимо несправедливо со стороны этой буржуазной семьи было обречь будущего марксиста, экзистенциалиста и создателя Рокантена на ничем не омраченное довольство. Семья Флобера, напротив, была куда более типично буржуазной и обеспечила надлежащую дозу травм и несчастий, которых Сартр был лишен». Это шутка, за которой скрывается интересный вопрос.

ГАДАМЕР (1900–2002)

Феноменология и экзистенциализм доминировали в континентальной философии в первой половине XX века. Во второй половине произошло расширение круга интересов, и одним из первых направлений стала герменевтическая теория Ханса-Георга Гадамера.

Гадамер родился в семье строго соблюдающих религиозные предписания протестантов в небольшом городке Марбурге, расположенном в долине реки Лан в немецкой земле Гессен. Его мать умерла, когда ему было четыре года, оставив его на попечении бескомпромиссного отца. Он вырос в Бреслау в прусском регионе Силезия, где его отец занял должность профессора химии. Вскоре после начала учебы в университете Бреслау Гадамер вернулся продолжать обучение в Марбург, куда его отца пригласили на должность профессора фармации. Это решение имело важные последствия, так как вскоре после защиты докторской диссертации о Платоне Гадамер стал ассистентом у недавно приехавшего туда Хайдеггера. Последний оказался невысокого мнения о способностях своего ассистента, из-за чего Гадамер на время переключился с философии на филологию.

Хабилитационная диссертация Гадамера, также посвященная Платону, вернула ему расположение Хайдеггера. За этим последовало тесное, хотя и не всегда простое общение. В течение следующих двух десятилетий Гадамер преподавал в университетах Марбурга, Киля и Лейпцига, а затем сменил Карла Ясперса на посту профессора философии в Гейдельберге.

Жизнь в Германии в нацистский период была нелегкой для всех, кто не поддерживал режим, а в последний год войны — и вовсе для каждого без исключения. Гадамеру каким-то образом удалось уцелеть и не слишком скомпрометировать себя — если не считать вступления в Национал-социалистический союз учителей в августе 1933 года (года прихода нацистов к власти) и подписания «Заявления о лояльности немецких профессоров Адольфу Гитлеру и национал-социалистическому государству». Свою первую работу в Кильском университете он получил, заняв место уволенного преподавателя-еврея. Как и многие другие, Гадамер понимал, что сохранение работы при нацистах требует лояльности, поэтому он добровольно посещал лагерь, где лекции по нацистской доктрине чередовались с гимнастикой, призванной сформировать «правильного» гражданина новой Германии. Во время его пребывания в лагере туда приезжал Гитлер, который показался Гадамеру «простым, даже неловким, похожим на мальчика, играющего в солдаты». После окончания войны Гадамер оказался среди тех, на кого оккупационные власти опирались при восстановлении разрушенной страны и общества.

Работа, принесшая Гадамеру всемирное признание, появилась сравнительно поздно: ему было шестьдесят лет, когда в свет вышла книга «Истина и метод» (1960), в которой он изложил свою теорию герменевтики. В предисловии он определяет ее цель как легитимацию истины, сообщаемой теми формами опыта, которые не поддаются верификации методами естественных наук. Какого рода знание и истину способна постичь герменевтика — сфера истолкования и понимания, присущая «наукам о духе» и искусству? Ответ таков: знание истины, коренящейся в самом понимании. Он пишет: «Интерес, проявляемый сегодня к феномену герменевтики, основывается, как мне кажется, на том, что лишь более глубокое исследование феномена понимания способно дать эту легитимацию» — убеждение, которое, по его словам, подкрепляется «тем значением, которое современная философия придает истории философии». Это объясняется тем, что истины, заключенные в текстах великих мыслителей, могут быть познаны только с помощью герменевтического метода, но никак не методами, освященными естествознанием.

То же самое верно и для искусства. Никакие систематические или количественные подходы не способны заменить опыт восприятия искусства, постигающий истины, которые искусство передает своим уникальным способом. «Опыт искусства, — пишет он, — есть самое настойчивое предостережение научному сознанию признать свои границы». То же самое относится и к истории: здесь Гадамер также противостоял попыткам таких философов, как Вильгельм Дильтей, решить проблему того, что люди — это исторические существа, пытающиеся понять историю с помощью методологии, непригодной, с его точки зрения, для этой задачи. Дильтей писал: «Первое условие возможности исторической науки заключается в том, что я сам — историческое существо, что исследующий историю есть тот же, кто ее делает». Чтобы избежать релятивизма, требуется строгий метод, который помог бы историку как интерпретатору преодолеть рамки своей культурной и исторической укорененности. Гадамер — а за ним по схожим причинам и Хабермас — отвергал подобный подход. Но Гадамер также не принимал и взгляд Хайдеггера, согласно которому онтология имеет приоритет в герменевтических изысканиях. Вместо этого он утверждал, что герменевтика должна объединить онтологию и историю, дабы показать, что Бытие полностью раскрывается именно через язык и живой контекст интерпретации.

Герменевтика представляет собой стремление «реконструировать смысл» текстов и прошлого. Она зародилась как метод, применявшийся в библеистике и классической филологии в условиях бурного развития науки в XVIII и XIX веках, — как просвещенческий поиск объективной истины и понимания (или настолько объективных, насколько это было возможно). Поэтому для исследователей вопрос о герменевтическом методе имел ключевое значение. Дильтей расширил его применение на гуманитарные науки в целом и утверждал, что этот метод предполагает движение «извне внутрь» — от внешнего проявления других людей к их внутреннему сознанию через внешние знаки, которые они нам предлагают: речь, письмо, поведение, художественные произведения, деяния.

У Хайдеггера был иной взгляд. Руководствуясь стремлением выйти за рамки поверхностного восприятия вещей и проникнуть глубже теорий и методов герменевтики — к тому, что лежит в их основе в самой структуре понимания, он отверг традиционное представление о «герменевтическом круге» (согласно которому в любой смысловой структуре части и целое интерпретируют друг друга в тесной взаимосвязи). Он утверждал, что возможность понять что-либо предполагает, что мы должны «уже понять это» — в том смысле, что сама основа нашей способности к пониманию требует от нас находиться в мире вместе с понимаемым предметом. Следовательно, на онтологическом уровне возможность понимания «уже» предзадана, и задача герменевтики состоит в том, чтобы сделать эксплицитной структуру этого аспекта онтологического основания.

Гадамер стремился развить идею о том, что люди в самых базовых аспектах своего существа конститутивно предрасположены к пониманию, и очертить возможности и пределы этого дара. Он рассматривал искусство как сферу, особенно ярко раскрывающую природу истины, поскольку оно демонстрирует, что истина — это событие, нечто происходящее с нами, когда мы вовлекаемся в осознание того, что искусство являет нам нечто, превосходящее нас самих. Дело здесь не в применении критериев, не в прикладывании мерки к произведению искусства