История философии - Энтони Грейлинг

неожиданными последствиями реформ, которые задумывались ради избавления парижской университетской системы от затхлого традиционализма и переполненности. В результате он ушел в отставку и уехал преподавать сначала в Католический университет Лувена в Бельгии, а затем в Школу богословия Чикагского университета. В 1985 году он вернулся во Францию, где и вышел на пенсию.

С таким жизненным багажом Рикёр, казалось бы, должен принадлежать к той же категории мыслителей, что и Сёрен Кьеркегор, Ясперс и Эммануэль Левинас, то есть к мыслителям, которые находят свои ответы в той или иной форме теологической или теистической приверженности. Исходя из того, что подобная приверженность не решает философских проблем, я не отношу религиозных мыслителей к числу философов, по крайней мере безоговорочно. Ведь если существует всемогущее, всеведущее и вечное существо, то возможно абсолютно всё — «все правила отменяются», как принято говорить; а следовательно, нет смысла даже размышлять над проблемами, поскольку решение, пусть даже непостижимое, уже имеется и не требует дальнейших размышлений. Однако Рикёр, несмотря на свои многочисленные труды о религии и вере, не постулировал божество в качестве философского ответа на какие бы то ни было вопросы, но предложил глубокую этическую метафизику, не зависящую от привилегированного откровения или доктринальной основы.

Главный вклад Рикёра заключался в объединении феноменологии и герменевтики таким образом, чтобы реализовать то, что он считал основной целью последней, а именно «преодолеть дистанцию» — например, между настоящим и культурой прошлого. «Преодолевая эту дистанцию, делая себя современником текста, интерпретатор может присвоить его смысл: чуждое он делает близким, то есть своим. Именно к углублению собственного самопонимания стремится он через понимание других. Таким образом, всякая герменевтика, явно или неявно, есть самопонимание посредством понимания другого».

Действительно, Рикёр видел во всей философии герменевтику, показывающую, что существование одновременно выражает себя и обретает смысл благодаря непрерывной деятельности по интерпретации знаков, через которые проявляет себя культура. Самость, или, точнее, открытие себя, достигается в процессе присвоения этих смыслов и рефлексии над ними. Это открывает путь к ответу на вопрос, который он считал основополагающим для философии: «Кто я?» Рефлексия показывает, что мы обладаем «двойственной природой», находящейся по обе стороны линии, разделяющей произвольное и непроизвольное в нас. Но открытие себя никогда не может быть завершено, потому что то «Я», которое вопрошает «Кто я?», является одновременно и ищущим, и искомым. Единственный способ совладать с этим диалектическим кругом — герменевтический подход.

Подобный подход позволяет нам увидеть, что как воплощенные существа, чья самость не может быть постигнута картезианским актом интроспекции, мы должны признать себя языковым, социальным и телесным единством. Но единством не статическим: мы проживаем нарратив во времени, и то, как мы переживаем время, отчасти обусловливает возможность рефлексии, необходимой для самопознания. Это прозрение побудило Рикёра разработать теорию времени, разграничивающую «феноменологическое время» (линейно переживаемое течение времени из прошлого через настоящее к будущему) и «космологическое время» — более абстрактное общее представление о самой «реке времени». «Человеческое время» представляет собой интеграцию обоих. Эти две концепции времени предполагают друг друга, а в своем интегрированном аспекте — как человеческое время — требуют понимания в нарративных категориях, где история, персонажами которой мы являемся, одновременно и «пишется», и «читается» нами самими, причем последнее составляет основу самоидентичности.

Но самоидентичность — хрупкая конструкция; она должна выстраиваться на основе нашего собственного «прочтения» того нарратива, который мы пишем для себя, но также зависит от того, что думают о нас другие, как они к нам относятся и как мы соотносимся с ними. Самость можно утратить, а поскольку этическая цель жизни состоит в обретении чувства заслуженной самоценности, такая утрата означает моральный крах. Учитывая, что достижение этой цели зависит от характера взаимоотношений, между собой и другими должна существовать взаимность благожелательности, и отношение «заботливости», лежащее в основе взаимности, является фундаментальным, связывая себя и других через сочувствие. Трактат Рикёра по этике, изначально прочитанный в виде Гиффордовских лекций в 1985–1986 годах, называется «Себя как другого» (1990).

Для Рикёра высшие ценности заключаются в дружбе и справедливости, поскольку обе они защищают самость, а когда самость утрачена или ущемлена, они дают средства для ее исцеления и восстановления — более того, для «искупления»; те прилежные часы, проведенные за изучением Писания в доме дедушки и бабушки, оставили свой след в этом притягательном и гуманном подходе к вопросу о том, как жить.

ДЕЛЁЗ (1925–1995)

До начала своего сотрудничества с радикальным психиатром Феликсом Гваттари в конце 1960-х годов Жиль Делёз был историком философии, хотя и весьма необычным. Он также отличался тем, что стоял в стороне от основного русла континентальной философии того времени, сформированного феноменологией и влиянием Гегеля и Хайдеггера; ведь он был своего рода эмпириком, который ориентировался на философскую традицию, представленную мыслителями, по большей части не замечаемыми другими авторами, писавшими на французском и немецком языках в XX веке: Спинозой, Лейбницем, Юмом (именно их не замечали сторонники континентальной философии), Кантом и Ницше. Хотя он находился под влиянием Канта, он относился к нему с нежностью, как к «врагу». Не менее важным для формирования его мысли было то, что он презирал Гегеля. Он видел глубокую связь между философами, о которых решил писать, описывая ее как «тайную связь, образованную критикой негативности, культивированием радости, ненавистью к интериорности, экстериорностью сил и отношений, разоблачением власти».

Делёз родился и прожил всю жизнь в Париже, за исключением короткого, но счастливого года в Нормандии после немецкого вторжения во Францию в 1940 году. Это было удачное время, потому что там у него появился учитель, который привил ему любовь к чтению и тем самым пробудил его интеллектуальные интересы. Последующие военные годы, в течение которых он учился в лицее Генриха IV и Сорбонне, не были безоблачными: брат Делёза, Жорж, был арестован за участие в Сопротивлении и умер по дороге в тюрьму в Германии.

Как это было принято в академической среде Франции, Делёз начал с преподавания в различных лицеях, в том числе в лицее Людовика Великого, прежде чем стать преподавателем Парижского университета. В начале 1960-х годов, во время публикации одного из своих наиболее влиятельных историко-философских исследований, «Ницше и философия» (1962), он познакомился и подружился с Мишелем Фуко. Еще более важная встреча — с Гваттари — совпала со студенческими и рабочими протестами 1968 года; она ознаменовала момент, когда Делёз начал философствовать от собственного лица, а не через призму исследований трудов других мыслителей. В своем «Письме критику» он живописно, пусть и не слишком благопристойно, описал свои исторические исследования следующим образом: «[Я видел] историю