История философии - Энтони Грейлинг

с квазирелигиозными обертонами, обусловленными его взглядами на необходимость «трансценденции» как ответа на экзистенциальную тревогу. Итоговый вывод его мысли, по сути, сводится к тому, что вера в Бога утешает. Последнее объясняет его влияние среди теологов.

Александр Кожев в 1930-е годы прочитал в Париже знаменитый курс лекций по Гегелю, оказавший огромное влияние на последующее развитие французской мысли. Эти лекции посещали — среди многих других — Раймон Кено, Жорж Батай, Морис Мерло-Понти, Жан-Поль Сартр, Жак Лакан и Раймон Арон. В годы после Второй мировой войны Кожев стал видным государственным деятелем во Франции и был одним из отцов-основателей Европейского экономического сообщества.

Жан Валь во многом способствовал пробуждению интереса к религиозному экзистенциализму Сёрена Кьеркегора и был умелым организатором академической и институциональной сторон философской деятельности: он поддерживал жизнь во французской мысли в стенах «Университета в изгнании» в США во время Второй мировой войны, а также занимал пост редактора журнала Revue de Métaphysique et de Morale.

Гастон Башляр был историком науки, и его несогласие с философией Бергсона, вероятно, сыграло свою роль в относительном забвении последнего после смерти. Он предвосхитил понятие «смены парадигм» Томаса Куна в науке, отвергнув взгляд Огюста Конта на то, что история науки представляет собой плавное восхождение к своей кульминации в контовском позитивизме.

Эммануэль Левинас — притягательная фигура; его этические воззрения оказали на некоторых людей преобразующее влияние. Вопрос о том, корректнее ли характеризовать его прежде всего как религиозного мыслителя, чья главная забота заключалась в изложении нормативного учения, сам по себе вполне объясняет его включение в число этих кратких очерков. Он оказал огромное влияние на теологов.

Юрген Хабермас (род. 1929) — член этого салона, над включением которого сюда пришлось поразмыслить больше всего. Это фигура огромного масштаба: его вклад в качестве публичного интеллектуала и защита ценностей Просвещения в качестве ученого сопоставимы лишь с успехами, достигнутыми им в работах по теории коммуникации и публичной сферы. Если демаркационные линии вообще что-то значат — а возможно, они и не должны ничего значить, — то эта работа относится к социологии, пусть и философского толка. Хабермас — один из немногих мыслителей, который ведет диалог с обеими сторонами расширяющейся пропасти между континентальной и (в широком смысле) англоязычной мыслью, хотя в рамках последней традиции его читают почти исключительно социологи и политические теоретики.

Вторая группа, распределенная здесь весьма приблизительно по академической принадлежности и сфере деятельности, еще более разнородна, но ее участников можно с полным основанием охарактеризовать как людей, чьи основные интересы лежат в области социологии, политики, социальной и критической теории, а также истории идей.

Выдающиеся представители и сторонники Франкфуртской школы критической теории — Макс Хоркхаймер (1895–1973), Герберт Маркузе (1898–1979), Эрих Фромм (1900–1980), Теодор Адорно (1903–1969) — с очевидностью относятся к политическим социологам и приверженцам критической теории, равно как и мыслители из более широкого круга марксистов и других теоретиков, чьи имена ярко выделяются вопреки их бурному веку: Дьёрдь Лукач (1885–1971), Эрнст Блох (1885–1977), Анри Лефевр (1901–1991), Раймон Арон (1905–1983) и Луи Альтюссер (1918–1990).

Ханна Арендт (1906–1975) решительно отказывалась от определения «философ», хотя в полной мере заслужила его своим глубоким пониманием человеческой природы и политических крайностей. Она являет собой пример ума, одновременно проницательного и мужественного. Главное ее стремление заключалось в том, чтобы доказать важность политической вовлеченности как гражданского долга — ради победы над тоталитаризмом и особым ужасом банального зла (зла, творимого обычными людьми самыми, казалось бы, будничными, лишенными всякого драматизма способами), поддерживая живое сопротивление надежды тем «темным временам», свидетельницей которых она была в нацистскую эпоху и которые столь проницательно исследовала впоследствии. Поразительным и щемящим фактом остается то, что она была возлюбленной Хайдеггера еще до того, как он стал нацистом, и простила его после Второй мировой войны.

Мишель Фуко (1926–1984) сделал свою социологию и историю идей незаменимыми для понимания современности. По-настоящему философски важная мысль, которую он раз за разом доказывает в своих трудах, заключается в том, что власть — в каких бы формах она ни проявлялась: институциональных, политических, личных, в диффузных, скрытых, неочевидных и неинституциональных, так же как и в узнаваемых, структурированных, — определяет то, что должно считаться знанием, безумием, преступлением или приемлемым сексуальным самовыражением; и это указывает нам на вечную необходимость сопротивляться, сомневаться и быть начеку. Сама эта мысль, возможно, не нова для Фуко, но масштаб ее обобщения принадлежит именно ему.

Фуко утверждал, что общепринятые представления о человеческой природе и истории искажают наши попытки выработать состоятельные теории в медицине, психологии и криминологии, не в последнюю очередь потому, что эти теории опираются на модель естественных наук, требующую от них строгости и количественного анализа. В противовес этой идее «правильного метода» он доказывал, что необходима иная концепция человеческой природы — альтернатива той, что создана pouvoir-savoir, «властью-знанием» господствующих способов мышления, какими бы путями они ни транслировались.

Размышление над темами, волновавшими Фуко и других вдохновленных философией и философски мыслящих социологов, историков идей и критических теоретиков, упомянутых здесь, обращает наше внимание на то, в чем, по сути, заключается главный пафос огромной части континентальной мысли, а именно — в сопротивлении тому, что она видит или чего боится в науке: редукционизму, детерминизму, объективности, нейтральности, рациональности, а также ее монополии на истину и эпистемическую власть. Эти настроенные против науки (или сциентизма) мыслители настаивают взамен на несводимости и центральном месте — как бы его ни описывали и ни теоретизировали — бытия человека. «Постмодернистский» импульс отчетливо выражен в работе Жан-Франсуа Лиотара «Состояние постмодерна: доклад о знании» (1979) с ее двойным тезисом о том, что «великие нарративы» модерна (о прогрессе, науке, рациональности) утратили убедительность, а потому любой авторитет во всех его формах, включая культурный и эпистемологический, должен быть оспорен. Большая часть континентальной мысли второй половины XX века явилась ответом на этот призыв.

Невозможно закрыть каталог этого салона, не упомянув имена критика культуры Вальтера Беньямина (1892–1940), психоаналитика Жака Лакана (1901–1981), мистика Симоны Вейль (1909–1943) и психоаналитика и феминистки Люс Иригарей (род. 1930), каждый из которых также наложил свой отпечаток на более широкий ландшафт недавней и современной мысли. Одно лишь упоминание о них показывает, что ландшафт мысли устроен гораздо шире, чем позволяют предположить строгие рамки академической философии, и это иллюстрирует более общий факт: диаграмма Венна для классов интеллектуалов и ученых демонстрирует в лучшем случае лишь частичное совпадение. Так было всегда.

Существуют две причины столь стремительного роста числа имен, который мы наблюдаем здесь, как и в связи с аналитической традицией XX века.