История философии - Энтони Грейлинг

формульных и повторяющихся выражений для облегчения запоминания, а разночтения в составленных в итоге письменных текстах отчасти объясняются превратностями памяти. Впрочем, наверняка имели место и недопонимание, и позднейшие вставки, и переосмысление передаваемого материала, что делало письменные версии еще более несходными между собой.

Более того, на каком бы языке ни говорил Будда у себя на родине среди народа шакья, обитавшего на территории нынешнего пограничья Индии и Непала, на северных склонах бассейна Ганга, это был не пали, не санскрит и не один из пракритских диалектов. Передача буддийского учения на этих языках, а затем на других языках Южной Азии, а также на тибетском, китайском и японском, привнесла множество разноречивых добавлений и изменений, которые и сформировали буддизм в его нынешнем виде.

Тем не менее в буддийском учении есть вполне узнаваемое ядро, сосредоточенное вокруг Четырех благородных истин и Восьмеричного пути. Поразительный факт, касающийся буддизма — как и возникшего в ту же историческую эпоху его соперника, джайнизма, — заключается в том, что это не религия, а философия. В нем нет божества или божеств, и он не опирается на послания из трансцендентных источников, указующие на цель жизни и то, как ее следует проживать. Более поздние формы буддизма в Тибете, Китае и Японии обросли густой полутенью суеверий, веры в богов и сверхъестественных существ (типичное направление развития человеческого воображения), однако все это представляет собой искаженную версию первоначального учения. Об этом вам с готовностью заявят строгие ученые школы Тхеравады на Шри-Ланке, с презрением взирающие на излишества школ Махаяны, и на то, как они покрыли «истинное учение» наслоениями того, что сами эти ученые считают нелепицей.

Не иначе обстоят дела и с Конфуцием. Он тоже был лишь одним из многих «книжников», стремившихся давать советы правителям и учить определенному образу жизни; ему повезло вдохновить последователя, жившего веком позже, — Мэн-цзы, чье благоговение побудило ученых еще более поздних эпох собрать изречения, приписываемые Конфуцию, и записать их. Примерно через два с половиной столетия после смерти Конфуция первый император единого Китая Цинь Шихуанди (правил в 221–210 гг. до н. э.) устроил костер из книг всех прежних философов — а заодно, если подворачивался случай, и самих живых авторов, которых удавалось найти, — дабы стереть прошлое и утвердить легистскую философию своего времени, служившую опорой его власти. К счастью, ему не удалось уничтожить все списки древней классики, такой как «Книга песен», «Анналы весен и осеней», «Аналекты» Конфуция, «Ицзин» (в более старой английской транслитерации известная как «I Ching») и труд Мэн-цзы — «Мэнцзы». Когда к власти пришла следующая династия, известная как Ранняя Хань, слава Конфуция расцвела; авторство или редактура многих древних классических трудов стали приписываться ему, а продвижение по службе в имперской бюрократии стало зависеть от успешной сдачи экзаменов по приписываемой ему классике. Конфуцианский характер Китая сформировался под влиянием многих и долгих периодов, когда учения, приписываемые Конфуцию, служили предметом этих государственных экзаменов; эта практика прекратилась лишь в первом десятилетии двадцатого века.

Подобная модель посмертного собирания изречений и учений — когда самые ранние из них записываются десятилетия спустя, а канон складывается лишь через века, — повторяется и в случае Иисуса и Мухаммеда. Особняком здесь стоит фигура Сократа, которого лично знали Платон, Ксенофонт и другие писавшие о нем авторы, — но даже в его случае, за исключением некоторых сатирических выпадов Аристофана, ничего не было написано или зафиксировано о нем вплоть до его кончины. Последующие философы развивали разные стороны сократовского наследия: Аристотель — мотив осмысленной жизни, киники — его презрение к условностям, стоики — его стойкость и верность принципам. Однако в случае с Буддой, Иисусом и Мухаммедом разногласия и расколы среди их последователей в последующие века вылились в конфликты и насилие. И это, увы, тоже весьма характерно для дел человеческих.

Сократ, впрочем, похож на всех остальных в том смысле, что он был лишь одним из множества людей (в его случае — софистов), занимавшихся примерно тем же самым: они учили, влияли на умы, привлекали учеников. Иисус точно так же был одним из многочисленных ревнителей веры и проповедников, а то, каким способом его казнили (римские власти приберегали распятие для политических бунтовщиков), указывает на то, что в нем не видели большого отличия от многих других нарушителей спокойствия того времени. Гаутама боролся за внимание современников с джайнами, другими философами-атеистами и теистическими адептами тогдашней Индии. Почему именно Конфуций, а не Мо-цзы, спустя долгое время после своей смерти обрел последователей, которые развили учение от его имени, сделав его почитаемым мудрецом Китая? Почему святой Павел решил создать религию именно вокруг покойного Иисуса, а не какого-то другого ревностного проповедника тех дней? Вы можете ответить: дело в истинной ценности самого учения. Возможно, и так. Но, несомненно, здесь была и огромная доля везения. И это заставляет нас спросить — вслед за Томасом Греем и его «Элегией, написанной на сельском кладбище», — сколько тысяч сельских Гемпденов и безмолвных, невоспетых Мильтонов мыслили и учили, но давно канули в забвение? Если переформулировать вопрос: почему любовные романы продаются гораздо большими тиражами, чем серьезная литература? Быть может, существовали учителя и мыслители глубочайшего прозрения, чьи учения оказались слишком сложны для понимания или следования, из-за чего в истории расцвело наследие их более популярных собратьев? Обзор истории философии подсказывает ответ: в ней можно обнаружить мыслителей, которые способны предложить вдумчивому уму гораздо больше, чем популяризированные доктрины, связываемые с этими «громкими именами».

Один вывод, который мы определенно можем сделать из этих размышлений, заключается в том, что «Будда», «Конфуций» и остальные — это имена скорее образов или икон, нежели реальных людей. Или, пожалуй, вернее будет назвать их идеями условных фигур, которым для удобства приписывается роль вдохновителей той или иной философии или (как в случае с Иисусом и Мухаммедом, которые именно поэтому в данной книге не рассматриваются) религии.

Подобный выбор отдельных личностей для возведения их в статус икон — это своего рода условное обозначение всей той эпохи, когда они и все большее число их современников задавались вопросами о ценностях, обществе, представлениях о благе, а также исследовали фундаментальные вопросы о мире и человечестве. Без сомнения, другие делали то же самое за тысячелетия до них, но именно в этот период — особенно между VIII и III веками до н. э. — произошел заметный расцвет дискуссий, выразившийся как в числе вовлеченных в них людей, так и в письменных свидетельствах того, что рождалось в этих обсуждениях. По этой причине данный